Я назвал кота Васькой. Сестра спросила: «Ты забыл, как звали папу?»

Наташа уже сняла пальто, повесила сумку на спинку стула и достала привезённые яблоки. Я собирался поставить чайник, когда из комнаты вышел кот.

— А вот и Васька, — сказал я.

Сестра держала яблоко над миской. Так и осталась с поднятой рукой.

Взрослый серый короткошёрстный кот с зеленоватыми глазами сидит на широком деревянном подоконнике рядом с рыжим пледом, за закрытым окном жёлтые осенние листья

— Кто?

— Васька. Я тебе говорил, что кота взял.

— Про кота говорил.

Она положила яблоко, посмотрела на меня.

— Ты забыл, как папу звали?

Нашего отца звали Василий Иванович. Он умер в феврале, восемь месяцев назад. Мне было шестьдесят два, сестре пятьдесят восемь, и мы до сих пор иногда начинали рассказывать друг другу что-нибудь со слов: «Надо у папы спросить».

Кот прошёл мимо Наташи к своей миске с водой. Обычный серый короткошёрстный кот, взрослый, примерно трёх лет. Он ничем не напоминал отца. Даже взгляд у него не был тем самым, хотя люди любят находить подобные совпадения.

— Наташ, это кот, — сказал я.

Она снова взялась за пакет.

— Да я вижу, что не попугай.

Я хмыкнул. Не потому, что мне было смешно. От неожиданности не придумал другого ответа.

Сестра услышала смех, взяла сумку со стула.

— Ты куда? Чай же.

— Не хочу.

Она ушла, оставив половину яблок в миске, половину в пакете.

Я постоял у двери. Потом вернулся на кухню и громко сказал коту, что некоторые люди совсем уже не знают, к чему придраться.

Он пил. Я замолчал.

Наташа знала, что я собираюсь взять животное. Мы говорили об этом ещё прошлой зимой. Я шесть лет жил в Ровно один после развода, работал неполную неделю, давно присматривался к взрослым котам. Дочка жила отдельно, обещала помогать, если понадобится уехать. Но решение было моё, не подарок от скуки.

Потом умер отец, и всё отложилось.

В конце сентября я наконец познакомился с Ольгой, у которой жили несколько пристраиваемых кошек. Приезжал не один раз. Обсудили мой распорядок, будущую заботу, ветеринарные записи. Я выбрал не самого ласкового, а того, рядом с кем мне хотелось посидеть подольше.

Серый кот сначала вовсе не обратил на меня внимания. Лежал на широкой полке, свесив переднюю лапу, и следил за мухой на другом конце комнаты. Я протянул руку, он отвернулся. Через некоторое время сам спустился, потёрся щекой о мой ботинок и ушёл к воде.

— Дымком пока зовём, — сказала Ольга.

— А у меня Васька будет, — ответил я.

Легко ответил. Всегда представлял, что если когда-нибудь заведу кота, его будут звать Васькой. Как будто коты с таким именем и появляются на свет: серые, усатые, с деловым видом.

Про отца в ту минуту не подумал. Или не успел подумать как следует.

Дома я заранее устроил коту тихую комнату, поставил необходимые вещи по разным местам, приготовил укрытие. Переноску открыл и не вытаскивал его. Васька вышел сам, не сразу. Потом постепенно освоился, стал ходить по квартире, играть, искать меня по вечерам. Я учился замечать, когда он хочет подойти, а когда лучше оставить его в покое.

К Наташиному приходу кот жил у меня третью неделю. Я успел привыкнуть к его утренним шагам, к шерсти на тёмных брюках, к тому, что перед выходом нужно проверить, где он, и осторожно закрыть наружную дверь.

А теперь получалось, что всё это я сделал кому-то назло.

В первую неделю я ещё не знал, где он будет спать. Купил мягкую лежанку, поставил в угол. Васька заглянул, вышел, устроился на сложенном пледе. Перенёс лежанку поближе к себе — тот же результат. Потом оставил обе вещи в покое. Кот выбрал плед, а в лежанку я складывал его игрушки.

Мне нравилось, что с ним можно не угадать и всё равно нормально жить дальше. Он не соглашался на мои предложения из вежливости. Не приходил на колени, когда я особенно хотел, зато мог сесть рядом, пока я пытался прочитать инструкцию к новой вытяжке. Ничего полезного при этом не делал. Просто сидел, иногда мешал переворачивать лист.

Я рассказывал дочке такие пустяки и слышал, как она улыбается. Наташе тоже хотел рассказать. Не вместо разговора об отце. Хотел, чтобы у нас появилось ещё что-нибудь общее, кроме дел, которые мы всё никак не могли закончить после его смерти.

Вечером написал сестре: «Ты могла бы просто сказать, что не нравится имя».

Она ответила не сразу: «Я сказала».

Я перечитал своё сообщение. Ничего хорошего в нём не было. Словно я предлагал ей задним числом подобрать правильную интонацию для разговора, в котором сам первым отмахнулся.

Хотел написать другое. Набрал, что не собирался обижать. Стер. Ещё набрал: «У нас полгорода Василии». Это было и глупо, и неправдой, и к Наташе отношения не имело.

Телефон положил.

Яблоки оставались в миске. Я вымыл одно, разрезал и поймал себя на том, что сейчас позвоню отцу: Наташа привезла, не хочет ли он тоже? Рука уже потянулась к телефону. Это длилось мгновение, но после пришлось сесть.

В квартире было тихо. Я откусил яблоко, потом положил дольку на тарелку. Мне не нужно было доказывать сестре, что я тоже помню. Хотелось ей сказать: сегодня опять чуть не позвонил. И услышать, что у неё такое бывает. Но я обиделся и ждал, когда она первая признает свою неправоту.

Васька сидел у дивана. Рядом лежала его мягкая мышь. Я пошевелил игрушку по полу, он прижал её лапой, отпустил и несколько раз ударил снова. Потом лёг на бок.

Протянул руку к его животу, но кот сразу поднял голову, подобрал лапы. Я убрал руку и оставил мышь рядом. Не всякое предложение погладить обязано было его радовать.

Ночью сестра не позвонила. Утром тоже.

Я кормил кота, работал, ходил в магазин. Обычная жизнь продолжалась, но стоило произнести кличку вслух, как я слышал Наташин голос: «Ты забыл?»

Нет, не забыл.

Я помнил, как отец ждал меня у автобуса, даже когда я давно стал взрослым. Стоял чуть в стороне от остановки, чтобы не мешать выходящим, поднимал руку. Никогда не говорил, что приехал заранее. Будто только подошёл.

Помнил, как он ел яблоки, вырезая маленьким ножом всё, что казалось ему пятнышком. Как сердился на новую застёжку у куртки. Как мог позвонить и долго объяснять, что телевизор ни при чём, это пульт плохой.

Мать умерла на семь лет раньше него. В последние годы мы с сестрой помогали отцу по очереди, а он всё пытался устроить так, чтобы никого не обременять. Иногда от этого хлопот было только больше.

После похорон мы созванивались часто. Что отвезти, что оставить, где лежит нужная бумага. Когда основные дела закончились, разговаривать стали реже. Не потому, что поссорились. Просто вместо прежнего общего дела не сразу нашлось другое.

Я говорил: «Как ты?» Наташа отвечала: «Нормально». Она спрашивала про работу. Я отвечал: «Потихоньку». Мы оба хотели чего-то ещё, но, кажется, боялись первыми произнести отцовское имя.

И вот я его произнёс. На кухне, мимоходом, глядя на кота.

На третий день позвонил сам.

— Наташ, я не забыл папу.

Она молчала.

— И не вместо него кота взял.

— Я этого не говорила.

— Не говорила. Я сам придумал, что ты так думаешь.

Сестра вздохнула. Где-то у неё стукнула посуда.

— Я просто услышала: Васька. И ты так весело. Будто у тебя ничего не случилось.

Я начал было объяснять, что имею право радоваться коту. Она остановила:

— Знаю я, что имеешь. Я же не про право.

Мне пришлось замолчать.

Она рассказала, как недавно ехала в троллейбусе и услышала, что мужчина назвал другого Васей. Обернулась. Незнакомые люди стояли у задней двери, обсуждали, где выходить. Наташа до своей остановки смотрела в окно и боялась заплакать.

Я ничего об этом не знал.

— Вчера на работе неприятность была, — продолжила она. — Не страшная, обычная. Я пришла домой и полвечера придумывала, как ему расскажу. Потом вспомнила. Уже ведь знала, а всё равно вспомнила заново.

Я спросил, что случилось на работе. Сестра сначала отмахнулась: долго объяснять. Потом всё-таки рассказала. У них поменяли привычное распределение дел, она поспорила с коллегой и теперь не знала, стоит ли возвращаться к разговору. Я уже хотел предложить решение, но Наташа сказала:

— Папа бы тоже сейчас начал объяснять, что мне надо сделать.

Мы оба тихо засмеялись. Она продолжила про коллегу, я слушал. Отца это не вернуло. Но сестра всё-таки рассказала, как прошёл её день.

— Ты думаешь, я сама себе нравлюсь, когда вот так ухожу? — спросила она.

— Я бы хотел, чтобы ты осталась.

— А я хотела, чтобы ты не смеялся.

Я сказал, что зря хмыкнул. Не стал объяснять, почему, хотя ещё вчера мне казалось, что это важнее всего.

Потом рассказал, почему выбрал кличку. Не про весь город и не про свободу хозяина. Про то, что давно хотел обычного Ваську и не соединил это с нашим отцом до её вопроса.

Наташа сказала, что поняла. По голосу было слышно: легче ей пока не стало.

Мы договорились встретиться в воскресенье в маленькой кофейне возле её дома. Не у меня. Я предложил, она согласилась.

Ваське перед уходом оставил всё необходимое, проверил квартиру. Он спал в своём укрытии. Я не вытаскивал его попрощаться. Уходя, убедился, что он остаётся в комнате, а не крутится у наружной двери.

Наташа пришла раньше. Заказала чай, держала ладони на чашке. Я вдруг увидел, как она устала. Не постарела за эти дни, а просто сидела не на своей привычной домашней кухне, где всегда что-нибудь делала между нашими фразами.

Она спросила, как кот.

Я сказал, что хорошо. Ветеринарный план у нас есть, на очередной согласованный приём записаны, ест, играет, спит там, где хочет. Не стал показывать фотографии одну за другой.

Сестра кивнула.

Потом достала из сумки небольшую коробку.

— Нашла дома. Папа оставлял.

Внутри лежали свёрла. Самые обычные, некоторые ржавые. Отец однажды чинил ей полку, принёс в этой коробке и забыл забрать.

— Я думала, выбросить, — сказала Наташа. — Они мне не нужны. Потом решила тебе отдать. Потом опять убрала.

Я взял коробку, закрыл. Хотел сказать, что мы всё переберём. Но сестра смотрела не на свёрла.

— Пусть пока у тебя будут, — попросила она.

— Хорошо.

Мы сидели долго. Вспоминали, как отец собирался научиться печь блины после маминой смерти, но покупал готовые и перекладывал на свою тарелку. Как мы делали вид, что не узнаём одинаковые края.

Потом Наташа рассказала, что он ей признавался. Знал, что мы всё понимаем, просто не хотел, чтобы его каждый раз начинали кормить и жалеть.

Я этого разговора не слышал. У них было своё, о чём отец не рассказывал мне.

Мне стало грустно, но не обидно. Не все воспоминания о нём должны были доставаться нам поровну.

Про кличку в тот день больше не говорили.

Через неделю Наташа спросила, можно ли зайти вечером. Ей хотелось забрать мой большой противень: собиралась печь овощи на семейный ужин. Я сказал, что, конечно, можно. Не добавил ничего про кота и не потребовал заранее решить, как она будет его называть.

Противень вымыл, поставил у двери. Потом подумал, что получится, будто я выдаю его на лестнице, и убрал на кухню.

Когда сестра пришла, Васька лежал в комнате на своём пледе. Она разулась, прошла к столу. Мы выпили чаю, поговорили о её работе.

С коллегой она в конце концов объяснилась. Не так удачно, как ей хотелось, но на следующий день уже смогла спокойно попросить у неё нужный документ. Я сказал, что это хорошо. Наташа посмотрела на меня с недоверием: не последует ли теперь длинный совет, как следовало разговаривать на самом деле? Я только предложил ещё чаю. Потом сам рассказал, что забыл вовремя забрать заказанные полки и пришлось ехать второй раз.

Кот показался в дверях позже. Остановился, потянул носом воздух.

Наташа замолчала. Я тоже. Уже собрался произнести что-нибудь ободряющее, но удержался.

Она опустила руку рядом со стулом. Кот не подошёл. Посмотрел и ушёл обратно.

— Не захотел, — сказала сестра.

— Бывает.

Она отпила чаю. Ещё через несколько минут спросила, любит ли он играть. Я сказал, что любит, только к людям привыкает по-своему. Пусть сам решает.

Наташа не стала искать его за диваном.

Когда она уходила, кот сидел на широком подоконнике и смотрел в комнату. Я следил за наружной дверью, сестра взяла противень обеими руками.

— Пока, серый, — сказала она.

Дверь закрылась. Я отнёс свою чашку на кухню, потом вернулся в комнату. Васька спрыгнул с подоконника и потёрся о мою ногу. Я погладил его по щеке.

Он остался Васькой. Сестре я не предложил привыкать поскорее. Она не просила меня вычеркнуть кличку из домашней жизни.

Через несколько дней прислала фотографию готовых овощей. Противень оказался как раз впору.

Я написал, что выглядит вкусно. Потом спросил, помнит ли она, как папа однажды сжёг такой же ужин и уверял, что так даже лучше.

Наташа ответила: «Он мне тоже так говорил».

Я усмехнулся.

Кот спал на пледе, вытянув серую лапу. Я не стал будить его ради фотографии сестре. Отцу было бы что сказать про овощи. Коту — нечего. И я написал Наташе ещё про тот наш давний вечер, пока сам не забыл подробность.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий