Сын разложил на столе распечатанные объявления и спросил, где именно я в последний раз видела Дружка.
Я показала на нашу калитку.
Это была неправда. В то утро пёс исчез за старым сараем на закрытом участке, куда я сама его привела. Но стоило сказать об этом, и пришлось бы признаться ещё кое в чём.

Диме было тридцать пять, мне — шестьдесят три. За последнее время он несколько раз просил не ходить старой дорогой к пруду: землю продали, начались работы. Я отвечала, что не маленькая и вижу, куда ступаю.
Он давно предлагал мне перебраться ближе к нему. Сад большой, за домом нужно следить, зимой дорожки заносит. Я отказывалась. Здесь была моя жизнь, знакомые лица, любимое место у окна. Сын не настаивал каждый день, но я слышала его предложение даже в вопросе, не помочь ли поменять кран. Как будто любая неисправность могла стать последним доказательством: всё, мама больше не справляется.
Дружок в городе у Димы чувствовал себя хорошо, когда гостил. Я знала, что сын не предлагает ничего страшного. Тем сильнее злилась: трудно спорить с заботой, если на самом деле защищаешь право жить не самым удобным для других способом. В то воскресенье я почему-то решила, что правду о собаке тоже придётся защищать как свой дом.
Я действительно ходила там лет двадцать. Раньше за пустующим домом росли яблони, дальше начиналась тропинка, которой пользовалась половина улицы. Новый хозяин огородил участок. Соседи стали обходить вдоль дороги, а я сердилась: удобно же было. Казалось, если долго чем-то пользовалась, отнять это у меня уже нельзя.
В воскресенье работников не было. Ограда в одном месте отошла, проход я увидела издали. Дружок потянул в знакомую сторону, и я пошла следом.
Он был рыжий, с белой грудью, обычный беспородный пёс шести лет. Когда мы добирались до пустыря, я отстёгивала поводок. Он бегал между деревьями, потом возвращался и терпеливо ждал, пока я наговорюсь со встреченной соседкой. Я привыкла, что далеко не уходит.
В этот раз Дружок скрылся за остатками сарая. Я позвала, не останавливаясь. Потом ещё раз.
Он не вернулся.
Я обошла яблоню, посмотрела за стеной. Куча досок, земля, бетон. Тихо. С другой стороны кто-то лаял за забором. Я решила, что Дружок проскочил дальше к пруду.
Минут двадцать ходила и звала. Потом вышла на обычную дорогу, обошла воду, вернулась к дому. В глубине души надеялась увидеть его у калитки: погулял и прибежал сам. Калитка была пустая.
Я позвонила Диме. Он спросил, где пропал пёс. И я сказала:
— У калитки. Отвернулась, а он убежал.
Сын примчался через час. По пути напечатал объявления с фотографией, которую я прислала. Дружок на ней сидел посреди кухни, запрокинув голову к пакету с кормом. Бодрый, хорошо различимый, совершенно не похожий на пропавшего.
— В какую сторону пошёл?
— Не видела.
— Он мог к пруду побежать?
— Мог.
Я позволила сыну строить поиски вокруг места, где ничего не случилось. Даже помогала: взяла листы, отправилась по соседям, спрашивала, не видели ли рыжего пса.
Перед поисками я достала из шкафа второй поводок, как будто сейчас приведу Дружка от ближайшего дерева. Положила в карман его любимое лакомство. У калитки привычно щёлкнула языком — он всегда прибегал на этот звук, если хотел угощение. Никто не прибежал. Пришлось смотреть, как Дима развешивает объявления, пока у меня в руке болтается лишний карабин.
Мария с углового дома позвала мужа. Они пошли по улице к магазину, Дима сел на велосипед, я проверила кусты возле остановки. Люди отрывались от своих воскресных дел. Я благодарила и всякий раз чувствовала, что язык становится тяжелее.
В половине третьего кто-то сообщил, что похожая собака была у автобусного кольца. Дима поехал туда. Вернулся с фотографией другого рыжего пса, хозяин которого спокойно сидел рядом на лавке.
— Не наш, — сказал сын. — Мам, вспомни, может, что-то было необычное? Испугался кого? Машина проехала?
Я покачала головой.
Мы стояли возле калитки. На столбе уже висело наше объявление. У Дружка на снимке был смешно загнут кончик уха, и я вдруг подумала, что могу больше не увидеть, как он этим ухом трясёт после дождя.
— Я не здесь его потеряла, — сказала я.
Дима посмотрел на меня.
— Где?
Я рассказала про проход в ограде, сарай, своё двадцатиминутное хождение. Про то, как решила, что он убежал к пруду. И почему не сказала сразу.
Сын опустил глаза на велосипедный руль. Так сильно сжал ручку, что побелели костяшки.
— Ты боялась, что я буду ругаться?
Я кивнула.
— Мам, мы сейчас полулицы ищем не там.
Он больше ничего не сказал. Не потребовал извинений, не стал объяснять, какая я. Достал телефон, позвонил Марии, потом ещё кому-то. Я стояла рядом и слышала, как он меняет людям направление. Ему тоже пришлось признаться за меня: последняя точка была другая.
Участок принадлежал Владимиру, мужчине лет сорока пяти. Номер у меня был: он оставлял соседям на случай вопросов о подъезде строительной техники. Позвонить ему оказалось труднее, чем сыну.
— Вы там опять ходили? — спросил Владимир, когда я объяснила.
Я ответила, что да.
Он помолчал, потом велел ничего не трогать и дождаться его у ворот. Приедет, откроет, покажет, где идут работы.
Мне хотелось оправдаться, что у ограды была щель. Но рядом стоял Дима, а за оградой оставался мой пёс. Я сказала, что ждём.
Владимир приехал минут через сорок. Был без рабочей одежды, с пакетами на заднем сиденье. Я поняла, что мы выдернули ещё одного человека из его воскресенья.
Он открыл ворота. Дима придержал меня, когда я собралась идти следом. Сначала Владимир показал безопасный проход, сказал, куда не приближаться. На участке всё выглядело иначе, чем с тропинки: там, где я видела только кучи земли, оказались основания разобранной постройки.
Мы позвали Дружка.
Сначала ничего. Потом послышался короткий лай. Будто из-под ног, хотя под ногами была ровная дорожка.
Я бросилась было в сторону звука, но Владимир резко сказал остановиться. Обошёл сам, послушал и показал Диме, откуда доносится.
За остатком бетонной стены находилось углубление с отвесными краями. Глубиной примерно два метра — достаточно, чтобы собаке не выбраться. На дне темнела рыжая спина.
— Дружок! — закричала я.
Он поднял голову, завилял хвостом и попытался встать повыше. Я увидела, как он бережёт переднюю лапу. Лай снова оборвался.
Всё, чего я боялась до этого, — сыновья злость, слова соседей, разговор с Владимиром — вдруг стало невыносимо мелким. Подойти ближе, чем мне разрешили, было нельзя, а отступить от этого звука я не могла.
Я сказала Диме, что спущусь. Он не стал спорить со мной долго, просто отвёл от края. Владимир уже кому-то звонил, описывал место и спрашивал, какая помощь нужна. Мы не знали, выдержат ли края, что лежит внизу и как поднимать испуганную собаку.
Человек, занимавшийся спасением животных, попросил передать подробности и ждать. Договорились о выезде команды, уточнили оплату. Я сразу сказала, что оплачу вызов. Не стала в этот момент выяснять, кто кому что должен за землю, ограду и бетон.
Ждать оказалось тяжелее, чем ходить по улицам. Уже знала, где Дружок, слышала его, но не могла взять на руки. Он время от времени скулил. Я разговаривала с ним из безопасного места, повторяла одну и ту же глупость: сейчас, сейчас. Дима тихо попросил не говорить «сейчас», если мы ещё не знаем когда.
Я села на принесённый Владимиром низкий ящик и стала просто звать его по имени.
Спасатели приехали не мгновенно. К тому времени начало темнеть. Сначала осмотрели место, расспросили Владимира, попросили нас отойти. Я видела часть работы, слышала короткие команды. В какой-то момент Дружок залаял громко, совсем своим обычным голосом, и я поднялась с ящика. Дима удержал меня за плечо.
Потом пса вынесли к дорожке. Рыжий бок был грязный, на морде — светлая бетонная пыль. Он хотел сразу кинуться ко мне, но его удержали спокойно, помогли расположить для перевозки. Дима уже договорился с ветеринарной клиникой, предупредил, что везём собаку после падения.
Я протянула руку, Дружок ткнулся в неё носом. Не облизал, не прыгнул. Просто ткнулся и оставил на коже мокрый след.
В машине я сидела рядом, пока сын вёл. Все рассказы, которые хотела произнести про чудесное спасение, остались где-то на участке. Мне нужно было знать, что с лапой, нет ли других травм, что скажет врач.
Осмотр и исследования заняли время. Нам объяснили, что обнаружили, как наблюдать, что делать по назначенному плану и при каких изменениях связываться с клиникой. Обошлось без перелома, но ушиб оказался болезненным. Дружка не отпустили бегать на следующее утро только потому, что мы все обрадовались.
Дома он уснул на своей подстилке. Я постелила рядом плед, собиралась лечь прямо там. Дима попросил сначала поесть и вымыть руки. Я вдруг рассердилась: неужели это сейчас важно?
Потом посмотрела на сына. Он с утра почти не ел, целый день ездил, звонил, таскал чужую помощь вслед за моей неправдой. Я разогрела нам суп.
За столом сказала:
— Прости, что соврала.
Дима кивнул.
— Если ещё что-то случится, сначала говори, что произошло. Даже если я буду злиться.
— Я думала, ты решишь, что мне собаку уже нельзя доверять.
— Я сейчас решал, где её искать.
Он уехал поздно. Я написала всем, кто помогал, что Дружок найден и уже осмотрен врачом. Про место сказала правду. Утром сняла объявления. Мария вышла к забору, спросила про лапу. Я рассказала. Она покачала головой, но больше ничего не добавила. Мне пришлось выдержать и это молчание.
С Владимиром мы созвонились отдельно. Я поблагодарила за помощь. Он сказал, что ограду закрепят, и попросил больше не заходить. Я пообещала. Потом перечислила деньги за согласованный выезд спасателей и сохранила чек.
Дружок поправлялся постепенно. Мы выполняли назначения, приезжали на проверки, возвращали прогулки так, как разрешали специалисты. Он всё ещё иногда задерживался у двери, когда я брала поводок, и я всякий раз смотрела на его лапу прежде, чем открыть.
Когда нам снова позволили обычный маршрут, я пошла вдоль дороги, в обход участка. Получалось дольше. На повороте Дружок потянул к прежней тропинке, остановился, обернулся на меня.
— Сюда, — сказала я.
Он понюхал столб, ещё немного подумал и пошёл следом. За углом начиналась улица, где мы раньше почти не гуляли. У первого дерева он сразу нашёл что-то интересное, и мне пришлось подождать.












