На четвёртый день моей отдельной жизни Михаил позвонил в половине десятого утра. Я как раз завтракала. Передо мной лежали два тоста, и я уже успела подумать, до чего приятно не спрашивать, кому сколько жарить.
Увидев его имя, я отложила нож.
— Тань, ты не против, если я стол к окну передвину?

Я не сразу поняла, о каком столе речь.
— Обеденный. А то я всё равно один ем. Будет место газету разложить.
— Передвигай.
— Он там батарею не перекроет, я померил.
— Миша, передвигай куда хочешь.
Он помолчал и сказал, что позвонил узнать моё мнение, а не разрешение получить. Я ответила, что мне всё равно. Мы попрощались, и тост, которого я так хотела, пришлось выбросить: масло уже застыло на холодной корочке.
Квартиру я сняла у бывшей коллеги. Наташа уезжала к сестре на месяц и собиралась оставить жильё пустым, а тут я спросила. Мы обговорили плату, записали показания счётчиков, составили простой договор. Я перевела деньги из своих накоплений и получила ключ. Никакой тайны: Михаил знал, куда я переезжаю и на какой срок.
Ему было шестьдесят четыре, мне — шестьдесят один. В браке мы прожили тридцать восемь лет, вырастили дочь, похоронили родителей, поменяли две квартиры и пережили Михаилову операцию. Сколько раз я паковала чемоданы для нас обоих — не сосчитать. Но теперь в чемодане лежали только мои вещи, и это немного пугало.
— Ты решила разводиться? — спросил он, когда я рассказала про квартиру.
— Я решила месяц пожить одна.
— Зачем?
Я попыталась объяснить. Что просыпаюсь и сразу знаю весь свой день: купить, приготовить, ответить, найти, напомнить. Что он спрашивает, где его рубашка, не открыв шкаф. Что, когда я предлагаю куда-нибудь съездить, он говорит: «Давай потом», а потом не наступает.
— Тебе вечно что-то не так, — сказал Михаил.
Он часто произносил это без злости, почти устало. После таких слов я обычно начинала доказывать, что вообще-то довольна жизнью. В этот раз достала из шкафа чемодан.
— Через месяц поговорим, — сказала я. — До этого давай без решений сгоряча.
Он помог донести вещи до машины. У подъезда спросил, не взять ли мне плед: в чужой квартире могло быть прохладно. От пледа я отказалась.
Наташина квартира была маленькая, с зелёным креслом и чудовищно громким холодильником. Зато вечером я могла читать в постели сколько угодно. Могла поужинать творогом. Могла оставить тарелку и утром обнаружить её ровно там, где поставила: никто не возмущался, но и невидимой уборщицы, кроме меня, не существовало.
Первый вечер я почти праздновала. Во второй всё ещё радовалась. На третий разобрала чемодан окончательно, повесила блузки и прикинула, в чём поеду домой, если Михаил попросит вернуться раньше.
Мне было стыдно даже мысленно признаться, как подробно я представляла этот звонок. Он скажет: «Таня, я без тебя не могу». Я отвечу не сразу. Потом объясню, что нельзя замечать человека только тогда, когда он уходит.
Вместо этого ему понадобился стол.
Через неделю я приехала забрать зимние ботинки. Прихватила пакет с продуктами, но возле нашего дома передумала и оставила его в машине.
Ключ не поворачивался совсем. Я позвонила в дверь. Михаил открыл и объяснил, что заменил заедающую личинку: я просила об этом с весны. На тумбочке в прихожей лежал новый ключ для меня.
— Старый можешь выбросить, — сказал он. — Я вчера тебе написать собирался и забыл.
На кухне пахло тушёной капустой. У окна стоял наш стол. На нём не было ни моей хлебницы, ни салфетницы, зато лежали очки и разобранный настольный светильник.
— Ужинать будешь?
— Нет.
— Я на два дня сделал. Могу с собой положить.
Я знала, что он умеет готовить. Когда я лежала в больнице, они с дочкой прекрасно справлялись. Когда в молодости я ездила на курсы, он кормил и себя, и маленькую Лену. Но почему-то за последние годы эти доказательства стёрлись из памяти. Остались только повседневные вопросы: что у нас поесть, где взять чистое, когда ты собираешься в магазин?
Теперь он справлялся, а я стояла посреди кухни и чувствовала себя обманутой.
— Значит, тебе так удобнее? — спросила я.
Михаил посмотрел на стол.
— Читать удобнее. Ты сама говорила, что здесь светлее.
Я забрала ботинки и уехала. Пакет с продуктами занесла к себе. Там было полтора килограмма картошки, которую я совершенно не хотела чистить.
В воскресенье позвонила Лена. Ей исполнялось тридцать три, и она звала нас на ужин.
— Мам, вы вместе приедете?
— С чего бы? Я же отдельно живу.
— Тогда папа сам. Хорошо. Мне просто понять, во сколько начинать.
Я услышала в её голосе осторожность и сразу рассердилась.
— Можешь не бояться, мы тебе праздник не испортим.
— Я не этого боюсь. Ты вчера сказала, что, наверное, не придёшь, а папа сегодня спросил, можно ли ему пораньше. Я готовлю после работы, у меня всё не одновременно получится.
Пришлось извиниться. Даже наше месячное расставание уже кто-то должен был учитывать между покупкой рыбы и приготовлением салата.
Михаил приехал раньше меня, с букетом и подарком. Сидел рядом с зятем, смеялся над какой-то историей. На нём была рубашка, которую я когда-то купила, чистая и прилично выглаженная.
Лена усадила меня напротив. За столом мы разговаривали со всеми, кроме друг друга, хотя никто нас к этому не принуждал. Когда Михаил предложил мне передать блюдо, я сказала: «Спасибо, сама достану» — и чуть не опрокинула высокий стакан.
В прихожей он придержал моё пальто.
— Подвезти?
— Я на такси.
— Я тоже. Можем вместе, мне почти по дороге тебя оставить.
Мне хотелось услышать совсем другие слова. Но вместо того, чтобы сказать хоть что-нибудь правдивое, я возилась с рукавом и ответила, что уже заказала машину. Это было неправдой.
Такси пришлось ждать на улице двадцать минут. Лена выглянула с балкона, махнула рукой, я помахала ей в ответ и быстро спрятала ладонь: меня трясло от холода и обиды.
На восемнадцатый день под радиатором в Наташиной спальне появилась вода. Я заметила тёмную полоску на полу, потрогала её пальцем и позвонила Михаилу.
Он ответил сразу.
— Хозяйке сообщила?
— Ещё нет. Я сначала тебе.
— Позвони Наташе. Пусть сегодня мастера найдёт, с отоплением лучше не тянуть.
— Ты не приедешь?
— Я могу приехать. Но чинить радиатор не возьмусь, ты же знаешь. Что Наташа скажет?
Я сказала, что сама разберусь, и положила трубку.
Разобралась я действительно сама: написала Наташе, она договорилась с мастером, я дождалась его, показала, где течёт. Он устранил неисправность, всё проверил и уехал. На полу остались мокрые полотенца. Я отправила хозяйке фотографию сухого соединения, развесила полотенца и села в зелёное кресло.
В квартире стало тихо. Даже холодильник на время умолк.
И тут я заплакала — так сердито, что сама себе противилась. Ведь всё было в порядке. Никто меня не выгнал. Денег на этот месяц хватало. Муж не сказал, что не хочет видеть, не отказал в помощи. Он всего лишь не догадался, что на самом деле потекло не там.
Я взяла телефон, открыла нашу переписку и долго смотрела на сообщение про новый ключ. Потом позвонила.
— Миша, радиатор починили.
— Хорошо. А то я собирался спросить.
— Мне плохо одной. Ты можешь завтра приехать? Не ремонтировать. Просто ко мне.
Он не ответил сразу. Я уже приготовилась услышать что-нибудь про моё решение и про то, как сама хотела, но он спросил:
— К четырём подойдёт?
На следующий день я убрала со стола книгу, хотя очень старалась ничего специально не готовить. Купила его любимый сыр и свой любимый виноград. Когда он пришёл, я вдруг поняла, что не знаю, куда поставить его обувь: в узкой прихожей место было только для моих ботинок.
Мы неловко разошлись боком. Михаил положил на тумбочку пакет с моим пледом.
— Ты в тот раз не взяла. А я всё на него смотрю.
Я чуть не обняла его сразу. Но боялась, что, если обниму, мы так и не поговорим.
Он сел в зелёное кресло. Я устроилась на краю дивана.
— Ты совсем не скучал? — спросила я.
— Скучал.
— По тебе не видно.
Михаил потёр ладонями колени.
— А что должно быть видно? Что я рубашку сжёг? Я когда тебя провожал, спросил, зачем тебе это. Ты сказала — устала, хочу пожить одна. Я решил не дёргать. Потом позвонил про стол, ты на меня накричала.
— Я не накричала.
— Ну, сказала так, что лучше бы накричала.
Он был прав. От этого становилось только тяжелее.
Я призналась про третий день, про ожидаемый звонок. Про капусту, которая почему-то обидела сильнее любой ссоры. Сказала и сама услышала, как нелепо это звучит: я хотела свободного месяца, но муж должен был провести его несчастным.
Михаил посмотрел в окно.
— Я не хочу, чтобы ты была со мной потому, что я без тебя не поем.
— А почему тогда со мной можно было годами так обращаться?
Он повернулся.
— Как?
Я напомнила про наши «потом». Про выставку, на которую мы не сходили, потому что ему лень было ехать. Про воскресенье, когда он позвал приятеля, а я узнала за час до его прихода и весь день провела на кухне. Про рубашки, которые он прекрасно находит, оказывается, когда меня нет.
Он сначала стал объяснять: приятель редко бывает, выставки я сама не очень люблю, с рубашками просто привык. Я перебила:
— Вот это и значит «не так». Ты спросил, я отвечаю. А ты мне объясняешь, что у меня нет причин.
Мы замолчали. За стеной кто-то громко позвал мальчика делать уроки. Михаил поднял глаза на часы, и я подумала, что сейчас он встанет и уйдёт. Но он только спросил, не нужно ли мне куда-нибудь к определённому времени.
Потом сказал:
— Когда ты уехала, я ещё обрадовался, что никто не будет спрашивать, чего я сижу. А на второй неделе понял: никто и не спросит, как день прошёл. Я поехал замок покупать и поймал себя на том, что репетирую, как тебе расскажу. А приехал — тебя нет.
— Мог позвонить.
— Мог.
Мы просидели до вечера. Разговаривали не всё время. Он рассказал про старого сослуживца, которого встретил в хозяйственном магазине. Я — про Наташину соседку, принимающую меня за новую хозяйку. Потом мы вышли за хлебом, хотя хлеб дома был: мне не хотелось, чтобы его уход стал концом этого дня.
До конца месяца оставалось одиннадцать дней. Я прожила их в съёмной квартире. Михаил ещё дважды приходил, один раз я поехала к нему. Мы так и не полюбили одну и ту же выставку, зато я наконец сходила на неё с приятельницей Ольгой. Михаил не расспрашивал, что там интересного за такие деньги. Попросил показать фотографию картины, о которой я говорила.
За три дня до окончания аренды мы сидели у нашего переставленного стола.
— Ты домой вернёшься? — спросил он.
Я ждала этого вопроса почти месяц. Теперь он почему-то не казался победой.
— Хочу вернуться. Но я не хочу обратно в тот же день, который был до чемодана.
Мы стали обсуждать скучные вещи: покупки, уборку, гостей. Михаил предложил оставить ему два определённых дня готовки, я сказала, что не собираюсь составлять меню и в эти дни тоже. Он поморщился, потом достал из ящика блокнот: записать продукты. Пришлось ещё поспорить про воскресные обеды. Наш зять удивился бы, сколько времени заняла эта не особенно романтическая беседа.
В последний вечер у Наташи я прошлась по комнатам, собрала зарядки, вымыла чашку. Мне было немного жалко зелёное кресло. Холодильника — ничуть.
Михаил встретил меня внизу и взял чемодан. Дома я повесила блузки, положила на полку свой плед. Из кухни пахло печёной рыбой.
— Она через двадцать минут будет готова, — сказал муж. — Пока духовка работает, я никуда не пойду. А после ужина пройдёмся?
Я посмотрела в окно. Там начинался дождь, такой мелкий, что прохожие ещё не раскрывали зонтов.
— Пройдёмся. Только в магазин мне не надо.
— Мне тоже.
Я достала из чемодана складной зонт и положила у входной двери, рядом с его кепкой.












