Третье сообщение Ольга прочитала и снова не ответила. Я положила телефон экраном вниз, прошла на кухню и вернулась. На этот раз позвонила.
Вызов шёл долго. Я уже приготовилась оставить сердитое голосовое, когда она наконец сняла трубку.
— Нина, Бима больше нет, — сказала она. — Я сейчас не могу.

И отключилась.
Мой Рекс лежал возле балкона, вытянув передние лапы. Поднял голову: наверное, я издала какой-то звук. Ему было четыре года, мне — шестьдесят. Месяц назад я считала, что мы с ним сделали одно из самых важных дел за последнее время. Теперь первым чувством почему-то стала злость.
Всё началось с вечернего звонка из нашей ветеринарной клиники. На прошлом осмотре я оставила согласие, чтобы со мной связались, если понадобится собака-донор. Рекс был крупный, здоровый, спокойно переносил врачей. Я не обещала, что он подойдёт всегда, но хотела попробовать помочь.
По телефону уточнили его состояние и недавние процедуры, попросили привезти на оценку. Я надела куртку поверх домашней кофты, вызвала машину. Рекс радостно потянулся к поводку: вечерняя прогулка внезапно стала необычной.
В клинике его осмотрели, провели необходимые исследования, проверили совместимость. Я задавала вопросы, просила объяснить, что будет с ним самим. Мне объясняли спокойно, без призывов спасать любой ценой. Только после допуска и разговора со мной стали готовиться.
Рекс любил внимание. Уткнулся носом в руку помощницы, дал себя погладить, устроился так, как его попросили. Я была рядом, но всё делали специалисты. После наблюдения нам рассказали, как провести ближайшее время и когда связаться снова. Домой я привезла обычного своего пса, которому очень хотелось понюхать всё пропущенное по дороге.
Перед отъездом из клиники я увидела Ольгу в коридоре. Молодая женщина в мятом свитере, лет тридцати пяти. Она стояла возле двери, прижимая к груди поводок без собаки. Узнала, что это мы приехали, и заплакала.
— Даже не знаю, как вас благодарить.
Я сказала, что сначала надо дождаться, как пойдут дела. А сама уже чувствовала себя человеком, от которого многое зависит.
Бим был семилетним серым метисом. Ольга показала на телефоне, каким он был до болезни: стоит в воде по живот, смотрит на палку и никак не решит, доставать её или нет. Потом врач позвал хозяйку, и она быстро убрала телефон.
Мы обменялись номерами по её просьбе. Ольга обещала написать, когда появятся новости. Мне не понадобилось бы её искать, требовать, добиваться. Она сама сказала: «Я обязательно сообщу».
Утром пришло сообщение, что после переливания состояние удалось стабилизировать, лечение продолжают. Я перечитала его несколько раз. Послала фотографию Рекса на подстилке. Ольга ответила сердечками.
Через несколько дней прислала короткое видео Бима. Он лежал, поднимал голову на её голос. Я показала запись сыну и соседке. Всем говорила: «Вот наша собака, которую Рекс выручил». Слово «наша» сначала казалось безобидным.
Я вышла на пенсию полгода назад. До этого тридцать лет работала в отделе снабжения: если груз задерживался, звонила, выясняла, добивалась ответа. Мне нравилось, что без моего звонка всё могло встать. Дома звонки никому так срочно не требовались. Сын занимался своей семьёй, подруги не всегда могли встретиться, Рекс прекрасно знал, где лежит его мяч.
А тут нужно было просыпаться и спрашивать: как ночь? Есть ли аппетит? Что сказал врач? Я снова чувствовала себя участницей чего-то серьёзного.
Когда Ольга пожаловалась, что не успевает даже зайти в магазин, я предложила привезти продукты. Она согласилась, прислала адрес. Я приехала с пакетом, а ещё захватила старый плед: в клинике она говорила, что Бим любит лежать на мягком у балконной двери.
На пороге Ольга улыбнулась, взяла сумки и пригласила ненадолго войти. У неё дома пахло вымытым полом и остывшей едой. На стуле висела школьная форма дочери, на столе стояли контейнеры. Бим лежал на своей подстилке, увидел меня и слабо махнул хвостом.
Я присела рядом. Погладила, не стала тревожить дольше. Ольга рассказывала про дальнейшие обследования. Мне запомнилось не всё: после слова «лучше» я уже мысленно дорисовала, как он через неделю побежит за палкой.
Ольга этого не обещала.
Она предложила мне сесть, достала чистую чашку. На холодильнике висело расписание занятий дочери, рядом — рисунок собаки с непропорционально большими ушами. Я спросила, это Бим?
— Он самый. Она его всегда так рисует. У него в детстве уши торчали в разные стороны.
Я стала рассказывать, что Рекс в детстве сгрыз ножку табурета. Мы смеялись, потом Ольга посмотрела на часы и сказала, что пора готовиться к следующему приёму.
— Когда поправится, приезжайте к нам на прогулку, — предложила я. — У нас хорошая площадка.
Она ответила: «Посмотрим, как он будет». Я услышала почти согласие. Уже представляла их обоих, как Рекс познакомится с Бимом, как будем обмениваться смешными историями. Ольга собрала со стола документы. Её ближайшие планы помещались в папку для врача, а я почему-то успела построить за неё дальнейшую жизнь.
Постепенно сообщения стали приходить реже. Сначала вечером, вместо привычного утра. Потом через день. Я спрашивала, всё ли в порядке. Она отвечала, что снова ездили в клинику, что устала, что сейчас занимается дочерью.
Однажды я написала: «Можно же найти минуту, мы тоже переживаем».
Ольга ответила почти сразу: «Простите. Сегодня не получается».
Я почувствовала облегчение. Не столько от новости — никакой новости не было, — сколько от того, что меня услышали.
Сын увидел, как я сижу с телефоном за ужином, и спросил, не случилось ли что. Я рассказала, что Бим опять хуже, а его хозяйка перестала толком сообщать.
— Может, ей сейчас трудно? — сказал сын.
— Мне тоже не всё равно.
Он не стал спорить. Рекс положил голову мне на колено, я погладила его одной рукой, другой набирая: «Вы у другого врача консультировались?»
На следующее утро Ольга ответила, что они с лечащими специалистами обсуждают варианты. Я стала искать в интернете новые клиники, отправила несколько названий, попросила показать результаты обследований. Она сказала, что сейчас не хочет пересылать документы.
Мне стало обидно. Будто для срочной помощи я подходила, а теперь оказалась посторонней.
Потом были те три сообщения. И звонок, в котором она сказала, что Бима больше нет.
Я долго сидела возле Рекса. Смотрела на выбритый когда-то участок, где шерсть уже отрастала, и думала: ради чего мы тогда поехали? Не могли же они просто взять и сдаться.
Я написала именно это. Слово «сдаться» увидела уже после отправки. Ольга долго не читала, и за это время я успела придумать, что скажу, если она начнёт оправдываться.
Она ответила вечером.
«Мы не сдавались. Пожалуйста, не пишите так».
Следом пришло ещё одно сообщение. Ольга благодарила меня и Рекса. Говорила, что помощь дала им время продолжить лечение, но болезнь оказалась тяжёлой, Бим снова ухудшился. Что последние решения они принимали вместе с врачами. Что рассказывать мне всё заново сейчас нет сил.
Я прочитала это и всё равно хотела спросить: а точно ли сделали всё?
На следующий день позвонила в клинику. Просила не документы, не чужие подробности — я это отдельно подчеркнула, будто так мой вопрос становился совсем другим. Хотела знать, почему переливание не помогло спасти собаку.
Врач объяснила общую вещь, которую мне уже говорили: переливание поддерживает состояние, но не отменяет причину болезни. Можно сделать необходимое и не получить того исхода, которого ждёшь. Про Бима подробно она говорить со мной не стала. Я не была его хозяйкой.
Я вышла с Рексом во двор. Он долго выбирал, к какому кусту подойти сначала. Я торопила, потом остановилась. Оказалось, за последние дни даже с ним гуляла так, словно он должен поскорее закончить свои дела, чтобы я вернулась к чужим новостям.
Мы дошли до пустой площадки, где я обычно бросала ему мяч. В сумке мяча не было: забыла положить. Рекс посмотрел на мою руку, потом побежал обнюхивать дальний угол. Он прожил со мной весь этот месяц, а в моей голове главное место занимал пёс, о котором я знала несколько видеозаписей.
Дома я открыла переписку. Пролистала с начала. Первые сообщения были короткими: «Спасибо», «Как Рекс?», «Пусть отдыхает». Последние — почти сплошь мои вопросы. Почему не ест? Когда повторный приём? Почему не попробуете другое? Я увидела, как из человека, который приехал помочь, превратилась в ещё одну задачу, на которую Ольга должна находить силы.
Написала: «Я была неправа. Мне жаль Бима. Не нужно отвечать».
Она не ответила. Я проверяла телефон и ловила себя на том, что опять жду награды: пусть хотя бы скажет, что не сердится. Пришлось оставить телефон на комоде и пойти мыть миски.
Через две недели Ольга написала сама. Спросила, как передать плед. Я ответила, что возвращать не обязательно. Она сказала, что хочет вернуть, потому что так ей удобнее. Предложила встретиться у её дома в субботу.
Я приехала без Рекса. Не знала, хорошо ли будет сейчас видеть другую собаку, а спрашивать не хотелось превращать встречу в новый трудный выбор для неё.
Ольга вышла с аккуратно сложенным пледом. Выглядела уставшей, но уже не той женщиной с пустым поводком из больничного коридора. Я взяла пакет, сказала спасибо. Потом мы стояли и не знали, как попрощаться.
— Он семь лет с нами прожил, — сказала она. — До болезни тоже жил. Мы много куда ездили.
Я кивнула.
Она достала телефон, показала фотографию. Бим сидел возле огромного снежного кома, а её дочь пыталась надеть на этот ком старую шапку. Собака держала в пасти вторую шапку. Ольга засмеялась и тут же вытерла глаза.
Я спросила только, сколько дочери было тогда лет. Она ответила и стала рассказывать, как они ездили к её родителям, как Бим утащил вещи из санок. Я слушала. Про клинику не спросила ничего.
Перед уходом Ольга сказала:
— Я правда рада, что вы тогда приехали. Только я не могла ещё и вам каждый день доказывать, что стараюсь.
Я ответила, что теперь понимаю. Она кивнула. Мы не обнялись и не договорились дружить семьями. Просто попрощались без той спешки, с которой она однажды оборвала мой звонок.
Плед дома я убрала в шкаф. Рекс обнюхал пакет и отправился к балкону. Подозвал меня коротким нетерпеливым звуком: пора было идти гулять.
Про возможное следующее донорство я потом отдельно поговорила с нашим врачом. Не просила записать Рекса немедленно и не вычёркивала его из-за собственной обиды. Сказала, что, если в будущем он снова подойдёт и сможет спокойно перенести процедуру, мы готовы обсудить помощь.
Вечером я заранее положила мяч в карман куртки. На площадке Рекс заметил движение моей руки, замер и весь подобрался в ожидании. Я не торопилась доставать телефон.












