Серая, промозглая изморось висела в воздухе, стирая грани между низким небом и мокрым асфальтом. Для людей это был просто унылый ноябрьский вторник, час пик. Для Мурзика — конец света.
Его трехцветный, когда-то пушистый бок свалялся в грязные сосульки, а левое ухо, разорванное в весенней драке за кусок докторской колбасы, мерзло даже сквозь плотную городскую вонь. Его маленькая вселенная — двор старой пятиэтажки с теплотрассой, теплым подвалом и мусорными баками — сегодня рухнула. Дворник Ашот, обычно закрывавший глаза на кошачьи лазейки, с утра гремел новым амбарным замком. Запасы в баках, опустошаемые перед зимой, иссякли. Голод, куда более страшный, чем собаки или мальчишки с палками, вытолкнул Мурзика на широкую, гудящую улицу.
Он жался к мокрому цоколю магазина «Продукты». С той стороны дороги, под ярко-желтым козырьком аптеки, было сухо. А главное — ветер доносил оттуда густой, сводящий с ума запах копченой колбасы. Кто-то выбросил в урну разорванный пакет.
«Один рывок, — уговаривал себя Мурзик, переминаясь с лапы на лапу. — Выскочу, хапну и назад. Там даже машины редко ездят, она же узкая…»
Он пропустил фыркающий автобус, дождался, пока проедет громыхающая «Газель», и сделал первый шаг на проезжую часть. Лапа тут же утонула в ледяной каше. Второй шаг. Впереди, метрах в двадцати, зажегся зеленый для пешеходов. Успеть бы.
Мир взорвался не звуком, а слепящим светом. Две желтые фары, похожие на глаза голодного демона, возникли прямо перед ним, заполнив собой всю вселенную. Воздух ударил в морду тугой, пахнущей резиной и мокрым металлом волной.
Мурзик не успел даже пискнуть. Он просто зажмурился, вдавливаясь в асфальт.
«Бзззззз!» — рев мотора прошелся прямо над его макушкой.
Горячая, вонючая струя выхлопных газов ударила в нос. Заднее колесо обдало его ледяным водопадом грязной воды из лужи, залив глаза и уши. Его отбросило воздушной волной к самому бордюру, приложив больным боком о бетонный угол.
Маршрутка с табличкой «Вокзал» унеслась дальше, обдав тротуар сизым дымом.
Мурзик лежал в ледяной грязи. В ушах звенело. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Он попытался встать, но передние лапы разъехались. Хвост, его пушистая гордость, безвольно прилип к холодному металлу решетки ливневки.
— Ну что, плаваешь, морда усатая? — раздался над ним хриплый, прокуренный голос. — Нашел время купаться.
Мурзик приоткрыл один глаз. Над ним нависал огромный силуэт в бесформенном бушлате. Это был Петрович — местный городской сумасшедший, как называли его жильцы, или просто «дядя Слава», как он сам просил себя называть. Он собирал по дворам бутылки и иногда делился с Мурзиком плавленым сырком.
Старик тяжело опустился на корточки прямо в лужу. Вода захлюпала в его огромных резиновых сапогах. Он осторожно, двумя пальцами, ощупал дрожащего кота.
— Цел? — пробормотал Петрович, заглядывая Мурзику в морду. — Вроде цел. Только воняешь теперь, как вся городская канализация.
— Мя? — пискнул Мурзик, и этот звук показался ему самому жалким и чужим.
— Не «мякай» мне тут, — строго сказал старик, но глаза его, спрятанные в глубоких морщинах, смотрели тепло. — Я тебе не тетя Зина, сюсюкать не буду. Ты чего под колеса полез? Жить надоело?
Петрович крякнул, подхватил кота одной рукой поперек мокрого, ледяного живота и сунул его за пазуху своего бушлата.
Мурзик оказался в темноте, пахнущей крепким табаком «Прима», влажной псиной и старым шерстяным свитером. Там было тесно, но невыносимо тепло. Старик запахнул куртку, и снаружи остался только грохот города, который вдруг стал далеким и безопасным.
— Вот так-то лучше, — удовлетворенно сказал Петрович, тяжело поднимаясь. Вода в сапогах снова булькнула. — А то ишь, моду взяли — под маршрутки сигать. Я вон вчера Ваську с третьего подъезда еле оттащил, тоже за голубем рванул. Ему голубь дороже головы. А у тебя, я смотрю, инстинкт самосохранения совсем атрофировался. От хорошей жизни, что ли?
Он пошел через дорогу, не дожидаясь зеленого света, и машины послушно притормаживали перед его массивной фигурой.
— Мя-ау? — вопросительно протянул Мурзик, пытаясь поудобнее устроиться на широкой груди старика. Лапы все еще дрожали.
— Потерпи, — буркнул Петрович. — Сейчас до берлоги дойдем. У меня сегодня праздник. Представляешь, иду я мимо «Пятерочки», а там директор продукты списанные выносит. Просрочка! Пакет порвался, палка колбасы сырокопченой прямо в грязь — бряк! Я ее поднял, а она только краем в луже. Я ножом — чик! — грязный край срезал, а остальное… Эх, брат, ты не знаешь, что такое настоящая сырокопченая. Это тебе не объедки тети Зины.
От этих слов у Мурзика рот наполнился слюной, а желудок свело голодной судорогой.
Они свернули со светлой улицы в темную арку, прошли через заставленный старыми ящиками двор-колодец и спустились по гулким бетонным ступеням в подвал. Здесь пахло сыростью, мышами и уютом. Петрович толкнул плечом низкую деревянную дверь.
Его «берлога» оказалась маленькой каптеркой дворника. В углу стояла узкая койка с горой одеял, у стены — стол, заставленный пустыми банками, а под самым потолком, змеясь по стене, проходила толстая труба отопления. От нее шло густое, обволакивающее тепло.
Старик опустил Мурзика на старое шерстяное одеяло. Кот тут же свернулся в тугой дрожащий клубок.
— Э, нет, так дело не пойдет, — Петрович стянул с себя мокрый бушлат. — Сушись.
Он достал откуда-то сверху старое вафельное полотенце и принялся неумело, но старательно растирать Мурзика. Тот сначала сжался, ожидая удара, но шершавая, пахнущая мылом ладонь была тяжелой и доброй.
— Уши-то, уши ледяные, — приговаривал старик. — И глаз один гноится. Поди, инфекция. Ладно, я тебе тетрациклиновую мазь завтра у Михалны из аптеки стрельну. Будешь как новенький. Только учти: у меня тут правила. Первое — на койку не гадить. Второе — мышей ловить честно, мне с тобой делиться нечем. Третье — колбасу со стола не воровать.
— Мр-р-р, — ответил Мурзик, позволяя вытереть себе морду.
— Вот и договорились, — кивнул Петрович. Он бросил полотенце на трубу, подошел к столу, порылся в пакете и вернулся с большим куском той самой спасенной колбасы.
Он отрезал щедрый ломоть, положил его на перевернутую жестяную крышку от банки и подвинул коту.
— Ешь, утопленник. Заслужил.
Мурзик ткнулся носом в пахучий, жирный кусок. Зубы легко вошли в плотную мякоть. Он никогда не ел ничего вкуснее. Он глотал, почти не жуя, захлебываясь от счастья и сытости.
Петрович тем временем достал из-под койки эмалированную миску, плеснул туда воды из пятилитровой бутыли и поставил рядом.
Покончив с колбасой, Мурзик долго, жадно пил. А потом, когда тепло от трубы окончательно прогрело его до самых костей, он поднял голову. Старик уже сидел на койке, стягивая сырые сапоги. Кот сделал два неуверенных шага по одеялу, подошел к нему, обнюхал протертую до дыр штанину, а потом одним прыжком оказался у старика на коленях.
Петрович замер с сапогом в руке.
— О как, — удивленно протянул он. — Быстро ты доверие оказываешь. Ну, лезь, раз пришел. Места на коленях хватит.
Старик осторожно положил тяжелую, натруженную руку коту на спину. Мурзик глубоко, со свистом выдохнул, вытянул лапы и громко, раскатисто заурчал. Впервые за всю свою короткую, полную драк и лишений жизнь он не чувствовал себя бедным и несчастным. Он чувствовал себя спасенным. И впервые за много ночей ему не было холодно.
