Галина Сергеевна шла по тропинке медленно, с палочкой, присматриваясь к каждой ямке. В семьдесят два года каждый шаг требует внимания. Особенно здесь, где асфальт давно превратился в лунный пейзаж.
И вот опять этот пёс.
Третий день подряд он ей встречается.
Сидит у поворота к лесу, смотрит в сторону старых дач и лает. Будто зовёт кого-то на помощь.
— Опять ты тут, — проворчала Галина Сергеевна, останавливаясь.
Пёс поднял голову. Рыжий, лохматый, с какой-то особенной печалью в глазах. Левая задняя лапа подогнута — прихрамывает, бедолага.
А лает всё равно. Упрямо так, настойчиво.
— Что ты хочешь-то?
Вчера она видела, как здесь проходила соседка, тётя Зина. Размахивала сумкой, кричала: «Пошёл вон, шелудивый!» А позавчера — мужик какой-то палку швырнул. Пёс увернулся, но не убежал.
Не убегает вообще.
Сидит. И лает в ту сторону, где за кустами виднеются покосившиеся крыши заброшенных дач.
Галина Сергеевна присела на скамейку — благо, поставили недавно новую. Достала из сумки печенье, отломила кусочек:
— На, поешь хоть.
Пёс осторожно подошёл. Взял печенье — деликатно так, зубами едва касаясь пальцев. Съел. И снова к своему месту. Снова смотрит в сторону дач.
Снова лает.
— Да что там такое?! — не выдержала Галина Сергеевна.
А пёс вдруг подошёл ближе. Совсем близко. Посмотрел ей прямо в глаза — и в этом взгляде было что-то отчаянное.
— Ты что… зовёшь меня?
Пёс тихонько гавкнул. Один раз. Как будто: «Да» сказал.
Потом повернулся и пошёл в сторону дач. Через несколько шагов обернулся, посмотрел на неё и снова тихо гавкнул.
Приглашает.
Галина Сергеевна медленно поднялась. Сердце забилось чаще — не от усталости, а от какого-то предчувствия.
— Ну показывай, раз так настаиваешь.
Тропинка к дачам была заросшая, неудобная. Пёс шёл медленно, поджидая её, оглядывался — не отстаёт ли.
За поворотом показался покосившийся забор. Калитка настежь. А за ней — дом. Старый, облупленный, с заколоченными окнами.
Но пёс не остановился у калитки.
Он подошёл к окну с треснувшим стеклом и залаял.
И тут Галина Сергеевна услышала то, от чего мурашки побежали по спине:
Изнутри дома донёсся слабый, едва различимый звук.
Она замерла. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди.
Звук повторился.
Тихий. Слабый.
— Есть там кто?! — крикнула она, подходя ближе к окну.
Тишина.
Пёс снова залаял. Потом подбежал к двери, стал царапать её когтями, скулить.
— Господи… да что же это такое?
Галина Сергеевна попробовала дёрнуть за ручку. Заперто. Крепко заперто. Она обошла дом кругом — все окна заколочены досками, кроме одного. Того самого, с треснувшим стеклом.
Изнутри снова послышался шорох.
И тихий, очень тихий стон.
— Так, спокойно, — проговорила она сама себе. — Надо помощь звать.
Но кого? Соседей?
Тётя Зина живёт ближе всех, но та её сразу чокнутой объявит. «Галка совсем крышей поехала — с собаками разговаривает, в пустых домах кого-то ищет…»
А Петрович из соседнего дома… тот вообще может не поверить.
Но попробовать стоит.
Галина Сергеевна быстро, насколько позволяли ноги, пошла обратно к тропинке. Пёс увязался следом — хромал, но упорно шёл рядом.
Петрович возился в огороде, окучивал картошку.
— Иван Петрович! — позвала она через забор.
— А, Галина Сергеевна! Как дела? — он выпрямился, отирая пот с лица.
— Слушайте, тут такое дело странное. В старой даче, у леса, кто-то есть. Я слышала звуки…
Петрович нахмурился:
— Какие звуки?
— Ну… как будто человек. Стонет кто-то. А дверь заперта, окна заколочены.
— Галина Сергеевна, — Петрович покачал головой, — да там уже года три никто не живёт. С тех пор, как старики Семёновы умерли. Дача пустая стоит.
— Но я же слышала!
— А может, ветер в трубе гудел? Или кошки дикие завелись.
— Не кошки это! — горячо возразила она. — И пёс этот три дня людей зовёт туда. Не просто так же!
Петрович посмотрел на прихрамывающего пса с сомнением:
— Пёс. Да собаки всякое могут. Мышей учуяли, вот и лают.
— Иван Петрович, ну пойдёмте со мной! Послушайте сами!
— Да некогда мне, Галина Сергеевна. Картошку окучить надо, дождь обещают. А вы не накручивайте себя. Старость — время такое, всякое мерещится.
Галина Сергеевна стиснула зубы. Накручивает она, значит. Мерещится ей.
— Хорошо. Спасибо за понимание.
Она развернулась и пошла обратно. Пёс трусил рядом, время от времени поглядывая на неё с каким-то сочувствием.
У дачи звуков больше не было. Может, и правда показалось?
Но пёс подбежал к окну и снова заскулил. Тихо, но настойчиво.
— Ладно, — решила Галина Сергеевна. — Если ты так настаиваешь.
Она подобрала камень. Тяжёлый, удобный. Прицелилась в треснувшее стекло.
Бац!
Стекло разлетелось с противным звоном. В проёме зияла неровная дыра.
— Есть там кто-нибудь?! — крикнула она в окно.
И услышала ответ.
Слабый, едва различимый:
— По… мо… ги…
Господи милостивый! Там и правда кто-то есть!
Галина Сергеевна схватилась за подоконник. Окно было низкое, но для её возраста и комплекции — препятствие серьёзное.
— Сейчас, сейчас! — крикнула она. — Потерпите!
Она огляделась. Рядом валялась старая табуретка, покосившаяся, но крепкая. Подтащила её к окну, осторожно забралась.
Пёс скулил внизу, крутился, будто тоже хотел помочь.
Галина Сергеевна просунула голову в оконный проём. Внутри было темно и пахло затхлостью. Но в углу, на полу, она различила что-то светлое.
— Где вы? — позвала она.
— Здесь… — донеслось из угла.
Галина Сергеевна неловко перелезла через подоконник, больно ударившись коленом о раму. В доме было сумрачно, пыльно. Мебель вся вынесена, только в углу какие-то тряпки…
Нет. Не тряпки.
Одеяло. Старое, заплатанное. А под ним…
— Боже мой! — ахнула Галина Сергеевна.
Девочка. Лет десяти, не больше. Бледная, с запавшими глазами, губы потрескавшиеся.
— Девочка! Милая! Что с тобой?
Ребёнок попытался приподняться, но тут же упал обратно.
— Пить, — прошептала девочка. — Хочу пить…
Галина Сергеевна тут же полезла в сумку. Термос! Слава богу, взяла с собой термос с чаем.
— Потихоньку, маленькая. Потихоньку…
Девочка жадно пила, но понемногу — видно, сил не было глотать.
— Как тебя зовут? Что ты здесь делаешь?
— Ви… Вика, — еле слышно ответила девочка. — Мама… мама сказала… подождать… здесь…
— Когда сказала? Когда мама сказала?
— Не… не помню… Давно…
Галина Сергеевна пощупала лоб девочки. Горячий. Жар. И совсем обезвоженная.
Надо срочно вызывать скорую. Срочно!
Но где же родители? Как можно оставить ребёнка одного в заброшенном доме?!
— Вика, а где мама с папой?
— Уехали… сказали… вернутся… я жду…
У Галины Сергеевны перехватило горло. Сколько же она тут уже?! По виду — не один день. А может, и не одну неделю…
Снаружи послышался знакомый лай. Пёс караулил. Ждал.
Три дня он людей звал на помощь. Три дня!
А люди не слушали.
Галина Сергеевна схватила телефон дрожащими руками.
— Скорая? Да! Срочно! Ребёнок… девочка… в заброшенной даче у леса… Да, улица Лесная, дом… — она выбежала на улицу, всматриваясь в покосившиеся номера, — тридцать два! Дом тридцать два!
— Что случилось с ребёнком? — спросил диспетчер.
— Не знаю! Жар, обезвоживание.. Она тут одна, господи, сколько времени одна! Приезжайте быстрее!
— Машина выезжает. Десять минут.
Десять минут! Вечность!
Галина Сергеевна бросилась обратно к девочке. Та лежала с закрытыми глазами, дышала прерывисто.
— Вика! Викочка! Не спи! Слышишь меня?
Надо что-то делать. Срочно. Не ждать же скорую, сложа руки!
Она вспомнила медицинские курсы — давно это было, ещё в молодости на заводе проходила. При обезвоживании главное — постепенно восполнять жидкость. И снижать температуру.
Вода… где взять воды?
В термосе осталось немного чая. Совсем чуть-чуть.
Галина Сергеевна выбежала наружу:
— Мальчик! — крикнула проходившему подростку на велосипеде. — Мальчик, стой!
Паренёк притормозил, удивлённо уставился на неё.
— Слушай, у тебя дома вода есть? Бутылка какая-нибудь?
— Ээ… есть…
— Беги быстро! Принеси! Человека спасать надо! Быстрее!
Что-то в её голосе заставило подростка не задавать вопросов. Он рванул прочь.
Пёс всё это время сидел у окна, поскуливал. Когда Галина Сергеевна вернулась к девочке, он тихонько пролез в дыру и устроился рядом — так, чтобы не мешать, но быть начеку.
— Умница, — прошептала Галина Сергеевна. — Ты её нашёл, спас…
Вика приоткрыла глаза:
— Собачка… хорошая собачка…
— Да, милая. Хорошая. Это он тебя искал. Три дня людей звал…
— Я его покормила, у меня печенье было… в кармане…
Вот оно что! Девочка покормила пса, а он не забыл. Остался рядом. Искал помощь.
Подросток принёс две бутылки воды — большие, полуторалитровые.
— Что случилось? — спросил он, заглядывая в окно.
— Ребёнка нашли. Заблудилась, видно. Скорая едет. Спасибо тебе, сынок!
Галина Сергеевна смачивала платок водой, прикладывала ко лбу девочки. Потихоньку поила её — по глоточку, чтобы не тошнило.
— Вика, а как фамилия твоя? Как родителей зовут?
— Егоровы… мы… Егоровы…
— А откуда вы? Где живёте?
— В городе… папа сказал… на бабушкину дачу поедем… на выходные… А его на работу вызвали. И я решила приехать первая, сюрприз ему сделать. Никому не сказала только.
— Когда это было?
Девочка закрыла глаза, пытаясь вспомнить:
— В пятницу… кажется… или в четверг…
Господи! А сегодня понедельник! Значит, четыре дня, минимум! Четыре дня ребёнок один!
Девочка заплакала — тихо, без сил:
— Я ждала, что мама с папой приедут, ведь они хотели. Ждала и заболела.
У Галины Сергеевны ком в горле встал. Что же это такое?!
Наконец послышался вой сирены.
— Слышишь, Викочка? Это за тобой приехали. Врачи. Сейчас тебя полечат…
В дом ввалились двое медиков с носилками.
— Где пострадавший?
— Вот, девочка… — Галина Сергеевна отошла в сторону.
Врач быстро осмотрел Вику:
— Сильное обезвоживание. Сколько она здесь?
— Не меньше четырёх дней.
Медик нахмурился:
— Надо полицию вызывать. Это уже дело серьёзное.
Пока готовили носилки, прибежал участковый — Иван Степанович, мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом.
— Что тут у нас? — спросил он, задыхаясь.
Галина Сергеевна в третий раз за час рассказывала историю. Участковый слушал, хмурился всё больше:
— Фамилия Егоровы, говорите? Из города?
— Так девочка сказала.
— Понятно. Сейчас проверим по базе.
Он достал рацию:
— Дежурный? Иван Степанович. Пробей по базе пропавших детей — девочка Вика Егорова, примерно десять лет.
Пауза. Треск эфира.
— Есть такая! Заявление поступило три дня назад. Родители обратились. Говорят, исчезла пока они на работе были.
Участковый покачал головой:
— Ясно. А ребёнок четыре дня здесь сидел.
— Как же так получилось? — не понимала Галина Сергеевна.
— Хорошо, что собака нашлась умная.
Он посмотрел на пса, который не отходил от носилок:
— И откуда он взялся-то?
— Да три дня тут дежурил. Людей звал. А мы не слушали. — Галина Сергеевна погладила пса по голове. — Если бы не он…
Врачи подняли носилки:
— Везём в больницу. Состояние стабильное, но капельницы нужны.
Вика протянула руку к Галине Сергеевне:
— Тётя… а вы… не уйдете?
— Я приду, милая. Обязательно приду.
А пёс, хромая, потрусил следом за носилками — до самой машины.
Через неделю Вика уже бегала по больничному коридору — розовощёкая, смеющаяся. Как будто и не было этих страшных четырёх дней.
— Тётя Галя! — кричала она, завидев знакомую фигуру с букетом ромашек. — А где Рыжик?
— На улице ждёт. В больницу собак не пускают, ты же знаешь.
— А можно я на него посмотрю? Из окна?
Галина Сергеевна подвела девочку к окну. Внизу, у входа, терпеливо сидел знакомый рыжий пёс. Увидев Вику, он радостно завилял хвостом и гавкнул.
— Рыжик! — помахала ему девочка. — Я тебя помню!
Родители Вики — молодая пара, растерянная и виноватая — стояли рядом.
— Мы не знаем, как вас благодарить, — в который раз повторяла мама. — Если бы не вы. Мы же и подумать не могли, что она решит одна уехать на дачу. Спасибо вам!
— Да что вы! — отмахивалась Галина Сергеевна. — Собачку благодарите. Он всё сделал.
— Мы хотим его забрать, — сказал папа. — У нас частный дом, место есть.
— Попробуйте, — усмехнулась Галина Сергеевна.
Попробовали. В тот же день.
Пёс покорно поехал с ними, дал себя накормить, вымыть, даже лапу подлечить у ветеринара. Переночевал в тёплой будке.
А утром исчез.
К обеду он сидел у подъезда Галины Сергеевны и терпеливо ждал.
— Ну что с тобой делать? — смеялась она, открывая дверь. — Упрямый какой!
Егоровы приезжали ещё дважды. Пёс вежливо принимал угощения, ласкался к Вике, но домой с ними не шёл.
— Он вас выбрал, — сказала детский психолог, когда об этом зашла речь. — У собак такое бывает. Они привязываются к тому, кто их понял.
И Галина Сергеевна перестала сопротивляться.
Теперь они ходили на прогулки вместе — пожилая женщина с палочкой и рыжий пёс, который больше не хромал. Лапа зажила быстро, а вот душевные раны затягивались дольше.
Вика звонила каждый день:
— Тётя Галя, а как Рыжик? А что он ел? А можно мы в субботу приедем?
Приезжали. Всей семьёй. Привозили гостинцы, игрушки для пса, цветы.
— Вы знаете, — сказала как-то мама Вики, — мы решили завести собаку. Вику так эта история изменила. Она теперь говорит, что хочет ветеринаром стать.
— Правильно, — кивнула Галина Сергеевна. — Животных защищать — дело хорошее.
На Новый год Егоровы пригласили её к себе. Галина Сергеевна сначала отказывалась — неудобно, мол, незнакомые люди.
— Какие незнакомые? — возмутилась Вика по телефону. — Вы же нас спасли! Мы теперь семья!
И Галина Сергеевна поехала. С Рыжиком.
За праздничным столом, глядя на смеющуюся Вику, на благодарных родителей, на довольного пса, который лежал у её ног, она подумала:
Жизнь — странная штука. Иногда думаешь, что всё уже позади, что никому не нужна. А потом раз — и понимаешь: самое важное только начинается.
— Тётя Галя, — спросила Вика, — а Рыжик понимает, что он герой?
Галина Сергеевна посмотрела на пса. Тот поднял голову, будто почувствовал взгляд, и тихонько вильнул хвостом.
— Понимает, — улыбнулась она. — Обязательно понимает.
