Я сказала уволенной сотруднице: «Не паникуйте». А потом она держала меня за руку в застрявшем лифте

— Посмотрите на меня, Лидия Николаевна, — сказала Валентина. — Мы позвонили. Нас услышали.

Я кивнула и снова посмотрела на закрытые двери. Они не двигались. На табло светилась тройка, хотя остановились мы где-то между этажами. Рядом у Вали стояла большая хозяйственная сумка с её вещами.

Полтора часа назад я объясняла ей, что не надо так переживать из-за увольнения. Теперь не могла разжать пальцы на её руке.

Две пожилые женщины сидят у стены закрытого лифта: седая в синей блузке держится за руку коллеги в зелёном кардигане, рядом сумка с папкой.

Мне был шестьдесят один год, Валентине — пятьдесят восемь. Я работала администратором учебного центра, она двенадцать лет убирала наши помещения. По утрам здоровались, иногда пили чай в маленькой кухне. Я знала, что у неё муж, взрослая дочь, дача. Мне казалось, этого достаточно, чтобы примерно понимать человека.

Центр переезжал. Занятий стало меньше, верхний этаж освобождали, уборку в новом помещении решено было поручить обслуживающей фирме. Директор Павел позвонил мне накануне и попросил поговорить с Валей. Сам уехал в другой город, обещал позже всё обсудить с ней отдельно.

Я попросила, чтобы разговор не затягивали. Валентина всегда приходила рано, к началу первых занятий уже заканчивала. У неё были собственные дела после смены, и я не хотела ловить её в дверях.

В десять пятнадцать она села напротив моего стола. Куртку не надела, собиралась ещё проверить аудитории. Я рассказала про переезд, новый договор обслуживания, предполагаемую дату окончания её работы.

Валя смотрела на угол стола. Потом спросила:

— А расчёт когда будет? И документы у кого брать?

Я этого не уточнила.

Знала про планы фирмы, видела смету, обсуждала, сколько стульев перевозить. Но конкретные вопросы человека, которому сейчас сообщала неприятную новость, в мой список не попали.

— Бухгалтерия разберётся, — ответила я. — Вы главное не паникуйте. Не трагедия же. Можно немного отдохнуть, у вас семья.

Она подняла голову.

— Семья есть. Работы не будет.

Я начала объяснять, что сама ничего не решала, времена непростые, люди и в более сложных обстоятельствах находят выход. Валя выслушала, сказала, что закончит сегодняшний обход, и ушла.

На столе осталась её чашка. Даже не притронулась к чаю. Я отнесла чашку на кухню, вернулась к смете и постаралась перестать чувствовать себя человеком, который сделал кому-то плохое. Я ведь только передала решение.

В одиннадцать сорок собралась выйти за обедом. Возле лифта стояла Валентина с сумкой. Её смена закончилась, сегодня она ещё забрала из шкафчика лишние вещи: старую кружку, свитер, запасную пару обуви. До окончательного ухода оставалось время, но она уже понемногу собиралась.

Мы вошли вместе. Валя нажала первый этаж, я встала у стенки и стала искать в телефоне сообщение дочери.

Лифт дёрнулся и остановился.

Сначала я решила, что это обычная пауза. Потом двери не открылись, под ногами стало совсем тихо, и я узнала это ощущение раньше, чем успела назвать.

В четырнадцать лет я уже сидела в застрявшем лифте. Недолго, как потом говорили взрослые. Мне хватило. С тех пор в незнакомых зданиях старалась ходить по лестнице. Здесь лифт был привычный, за годы работы ничего не случалось, я постепенно перестала ждать плохого.

Теперь телефон выпал у меня из рук.

Валя подняла его. Нажала кнопку вызова, ответила диспетчеру, назвала здание, сколько нас. Я слышала слова, но всё время смотрела на стык дверей. Хотелось немедленно сделать его шире.

— Лидия Николаевна, не трогайте, — сказала она, когда я потянулась. — С нами говорят.

Я отступила, прислонилась к стенке. Было стыдно, страшно и жарко. Никакого достойного административного голоса у меня не осталось.

— Я боюсь, — сказала я.

Валя передала диспетчеру, что мне тяжело ждать в закрытой кабине. Нам отвечали, уточняли состояние, сказали, что помощь направили. Я цеплялась за знакомый человеческий голос, потом он замолчал, и снова понадобилось за что-то держаться.

Взялась за Валину руку. Она не отстранилась.

Несколько минут мы стояли так. Я ждала, что сейчас она повторит мои утренние слова. «Не трагедия же». Или посоветует отдохнуть. Валя спросила, не хочу ли я поставить сумку на пол, чтобы не держать ещё и её. Моя сумочка всё ещё висела на другой руке, хотя я уже забыла, что она существует.

Потом мы сели на сложенную куртку возле стенки. Мне по-прежнему было страшно, но сидя удавалось хотя бы отвечать.

Валя стала рассказывать, что в аудитории у окна протекает горшок с цветком. Я поставила под него красивое блюдце, только трещина оказалась в самом горшке, и вода всё равно попадала на подоконник. Нужно пересадить перед перевозкой.

Нелепая мелочь удержала меня лучше, чем громкое обещание, что всё сейчас будет прекрасно. Я увидела свой кабинет, цветок, развод на дереве. Весь мир опять стал немного больше, чем закрытые двери.

— Я думала, это после мытья окна, — сказала я.

— Нет. Он каждый полив течёт. Я вам записку оставляла, под скрепки положили.

Записку я видела. Решила потом посмотреть.

В двенадцать десять Валя спросила диспетчера, могут ли уже сказать примерное время. Ей ответили, что мастера работают. Она посмотрела на часы, убрала телефон в карман.

— Вы торопитесь? — спросила я.

— На собеседование. В половине первого.

Я повернулась.

— Сегодня?

— Да. Мне ещё на прошлой неделе сказали, что у них вакансия. Администратор в стоматологии. Я хотела сама уйти, если получится. А тут и вы сообщили.

Я почему-то была поражена. Воображала её растерянной, ожидающей, что мы решим её жизнь, а она уже искала другую.

— Там же компьютер, записи, люди, — сказала я.

Валя посмотрела на меня без злости.

— Я курсы закончила. И записи умею вести. Вы же мне сами давали расписание, чтобы я готовила аудитории.

Это было правдой. Она следила за заменами, знала, где после вечерней группы понадобится дополнительная уборка, сама согласовывала время с преподавателями. В моей голове всё это называлось одним коротким словом: уборщица.

Валя сказала, что ранний график её долго устраивал. После обеда оставалось время на дом, потом на курсы. Менять привычное было страшно, и она несколько раз откладывала поиск. Теперь нашлось место, до которого можно добираться без двух пересадок, с понятным расписанием. Она хотела хотя бы попробовать.

Я знала, сколько времени занимает дорога от её дома до центра. Несколько раз слышала жалобы на отменённый автобус и отвечала, что у всех свои сложности. А расписание готовности аудиторий требовала соблюдать до минуты. Сейчас впервые представила её утро до того, как она входила в наше здание: темнота, остановка, холодные руки на сумке. Часть её рабочего дня, которая в мою смету не помещалась.

Телефон почти не ловил. Валя попробовала отправить сообщение, оно осталось неотправленным. Я предложила свой. Результат был тот же.

— Позвоню, когда выйдем, — сказала она.

Я снова вцепилась в её руку, услышав за дверью металлический звук. Валя подождала, пока я посмотрю на неё. Сказала, что слышит людей снаружи. Не пообещала, что через минуту откроют.

Я спросила, страшно ли ей самой.

— Неприятно. Но сейчас придут. Я больше про собеседование думаю.

Она сказала это просто. У нас были разные причины смотреть на часы, и моя причина не отменяла её.

В половине первого Валя достала папку. Внутри лежало аккуратно напечатанное резюме, на верхнем листе — адрес и имя женщины, которая должна была её встретить. Она ещё раз попробовала позвонить. Связь оборвалась, не успев начаться.

— Может, диспетчер передаст? — предложила я.

Валя покачала головой. Сказала, что сначала надо выйти, потом сама объяснит. Закрыла папку и положила на колени. Я увидела, что ей тоже хочется немедленно сделать что-нибудь, что сейчас невозможно. Только за руку она меня не схватила. Я сама накрыла её пальцы ладонью.

Освободили нас уже после часа. Мастера объяснили, когда можно выходить, помогли выбраться. Я так торопилась оказаться в коридоре, что забыла сумочку на полу. Валя вынесла её следом.

Павел звонил по рабочему вопросу, пока я стояла у открытого окна в холле. Я сказала, что перезвоню. Валя отошла в сторону и наконец дозвонилась туда, куда собиралась.

Разговор слышен не был. Я видела, как она слушает, потом открывает блокнот, записывает. Вернулась ко мне спокойная, но усталая.

— На четверг перенесли. Сегодня уже не успеют принять.

Я сказала, что хорошо. И вовремя не добавила, что всё к лучшему.

Мы сели в холле. Я попросила минуту и набрала бухгалтера. Узнала, какие документы подготовят, в какие дни Валя сможет их получить, кто конкретно ответит ей по расчётам. Записала имя и номер, попросила прислать подтверждение условий самой Валентине. Ничего из этого не требовало моего героического возвращения в лифт. Можно было сделать утром.

Я протянула листок.

— Простите, что вместо ответов стала вас успокаивать.

Она посмотрела на записи.

— Спасибо. Вот это мне нужно было узнать.

Я хотела поблагодарить её за лифт так, чтобы она поняла, как много сделала. Начала рассказывать, что с детства боюсь замкнутого пространства. Валя выслушала и сказала, что теперь хотя бы буду знать: стоит предупредить людей, если трудно. Она не считала случившееся услугой, за которую я должна отменить решение фирмы.

Но у меня от этого решение не стало легче. Я перезвонила Павлу, попросила лично объяснить Валентине всё, что касается окончания работы. Не перекладывать разговор на бухгалтерию и администратора по очереди. Он сначала ответил, что мы уже всё обсудили. Я сказала:

— Мы обсудили переезд. С ней — ещё нет.

Договорились о времени. Я передала Вале, спросила, сможет ли она поговорить тогда. Она сказала, что сможет.

Вещи из своей сумки Валя перекладывала на коленях: мокрая от дождя обувь в отдельном пакете, рядом папка с курсовым свидетельством. Я увидела край бумаги и спросила, нужна ли ей рекомендация для собеседования.

— Нужна, — ответила она. — Если напишете, как я работала.

В кабинете я открыла новый документ. Начала по привычке: «Валентина Сергеевна — добрый, скромный человек». Прочитала, стёрла. Написала, сколько лет она проработала, какие задачи выполняла, как самостоятельно держала в порядке расписание подготовки помещений и согласовывала работу с преподавателями. Позвала её проверить, не забыла ли чего.

Валя села рядом. Попросила добавить, что вела учёт хозяйственных запасов: это она тоже умеет. Я добавила.

Мы распечатали письмо. Валя проверила имя и фамилию, потом убрала письмо в папку между резюме и свидетельством.

У двери она остановилась.

— А цветок всё-таки пересадите. Иначе стол при перевозке испортите.

Я сказала, что займусь сегодня. Вернулась к письму на экране и вписала свой рабочий номер: чтобы ей не пришлось самой доказывать новому работодателю всё, что мы годами знали о её работе.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий