Ключ от квартиры свекрови шесть лет лежал в сумке Аллы и ни разу не был в замке. В ту субботу она приехала без звонка, открыла дверь и услышала в кухне голос, который знала только по чужим фотографиям.
Ключ от квартиры свекрови лежал в Аллиной сумке шесть лет и ни разу не был в замке. Нелли Павловна вручила его на второй год после свадьбы, у порога, не глядя в глаза: «На всякий случай». Алла сказала спасибо, сунула связку в боковой карман и забыла о ней, как забывают о таблетке, которую не придётся пить.
В ту субботу она нащупала ключ среди мелочи, проездного и обёрток от мятных конфет. Пальцы вытащили его сами. Алла стояла на остановке, держала на коленях форму с пирогом, укутанным в кухонное полотенце, и думала, что это глупо.
Маршрутка пришла через двенадцать минут. Алла села у окна, прижала форму к животу и всю дорогу смотрела, как ноябрь облизывает дворы: чёрные грядки, мокрые качели, бельё, забытое кем-то на балконе четвёртого этажа. Лизу она оставила у соседки по лестничной клетке на три часа. Сергей был в рейсе, звонил вчера вечером из какого-то придорожного кафе, и голос у него был усталый, глухой, как из банки.
— Мама как? — спросила она тогда.
— Нормально. Давление. Ты не ездила бы к ней, у неё сейчас голова болит от всего.
— От чего от всего?
— Ал, ну не начинай. Я устал.
Она не начала. Положила трубку, вымыла чашку, вытерла её насухо и поставила в шкаф ручкой к стене. А ночью лежала и считала трещины на потолке. Их было пять. Одна, самая длинная, тянулась от люстры к углу, и Сергей обещал заделать её ещё весной.
Пирог она испекла в шесть утра. С капустой, как любил он. Нелли Павловна его никогда не ела: пробовала кусочек из вежливости, подносила ко рту, жевала долго и говорила: «Суховат, деточка. Ты в тесто масла не жалей». Алла жалела. Она вообще, кажется, жалела что-то с самого начала, только не масло.
Дом свекрови стоял в старом районе, пятиэтажка с облупленными балконами и подъездом, пахнущим кошками и сырой побелкой. Домофон не работал с лета. Алла придержала дверь локтем, вошла и поднялась на третий этаж, считая ступени, как в детстве. Двадцать шесть. На площадке стоял чужой велосипед, пристёгнутый к батарее, и коврик перед нужной дверью был новый, жёсткий, в красно-серую клетку.
Новый коврик. Прошлый, вытертый, с выцветшей надписью «Добро пожаловать», она помнила хорошо.
Алла подняла руку, чтобы позвонить, и опустила. Позвонить значило объясняться. Зачем приехала, почему без предупреждения, что за пирог. Нелли Павловна встретила бы её в дверях, прямая, с поджатыми губами, в вязаной кофте цвета слежавшегося снега, и разговор бы закончился на пороге.
Ключ вошёл в замок мягко. Замок щёлкнул один раз, потом второй, и дверь подалась внутрь, выпустив в подъезд тёплый, густой запах: лекарства, куриный бульон, что-то травяное. Алла шагнула в прихожую и остановилась, потому что из кухни доносились голоса.
Два. Один она узнала сразу, сухой, надтреснутый, с привычкой растягивать последние слоги. Второй был женский, низкий, спокойный, и этот голос она никогда не слышала. Только догадывалась, что он существует.
— Вы опять не доели, — говорил низкий голос. — Нелли Павловна, это уже третий день. Так нельзя.
— Тома, не гуди.
— Я не гужу. Я считаю. Утром половина йогурта, в обед три ложки бульона. Ваш врач что сказал? Белок. Белок, а не «не хочется».
Алла стояла в прихожей с пирогом в руках. Форма вдруг стала тяжёлой, как кирпич, и полотенце соскользнуло, потому что пальцы разжались сами. Она успела подхватить его другой рукой и прижать к груди.
Тома. Тамара. Первая жена Сергея.
В памяти всплыл ноябрь шестилетней давности: он сидит на краю дивана, смотрит в пол и говорит ровно, как зачитывает объявление: «С Тамарой всё кончено. Давно. Мы просто жили рядом, как соседи по коммуналке. Мама на её стороне, мама меня не простит. Ты не обижайся, если что». Она тогда не обижалась. Она тогда верила каждому слову.
В кухне звякнула ложка о блюдце.
— Игорь придёт в два, — сказала Тамара. — Привезёт тот порошок, что вы просили, из аптеки на Садовой. И пальто ваше зимнее из химчистки забрал.
— Хороший мальчик.
— Хороший. Отцу только не говорите, что он у вас бывает. Сергей и так на него смотрит, как на экзамен.
— Сергею говорить я ничего не стану. Он и так носится с этой своей…
Голос оборвался. Повисла тишина, и в ней стало слышно, как тикают часы на стене в прихожей, те самые, отстающие на полтора часа. Нелли Павловна никогда их не переводила, говорила, что привыкла.
Алла отступила к вешалке. Спиной упёрлась в чужое пальто, тёмно-зелёное, с лисьим воротником, и пахнуло духами. Незнакомыми. Горьковатыми, с нотой полыни. У неё самой духов не было уже года три. Сергей говорил, что на запахи у него аллергия, и она как-то незаметно перестала.
С этой своей. С этой своей кем? Закончи фразу, Нелли Павловна. Закончи.
— С этой своей новой, — договорила старуха. Но тихо, почти мягко. — Не виню. Не её вина, что она ничего не знает.
Алла застыла.
Не знает чего?
Где-то в районе затылка начало стучать. Она посмотрела на свои ботинки, на мокрые следы, оставленные на чистом линолеуме, и подумала с неожиданной ясностью: надо уйти. Тихо развернуться, повернуть ключ, спуститься по лестнице. Двадцать шесть ступеней. Потом домой, к Лизе, и ничего не слышала, ничего не знала.
Но ноги не сдвинулись. Они стояли, как вкопанные, и она стояла вместе с ними, в чужой прихожей, с пирогом, который никто не просил.
— Вы ей скажите, — голос Тамары стал твёрже. — Нелли Павловна, это неправильно. Вы же сами понимаете.
— Что я должна сказать? Что я умираю, а она печёт мне пироги, которые я не ем?
Пирог выскользнул из рук.
Форма ударилась о линолеум углом, звонко, на всю квартиру. Полотенце развернулось, и пирог, румяный, ещё чуть тёплый, выкатился на половик и лёг на бок. Алла не наклонилась. Она смотрела на него, как смотрят на разбитое окно: поздно и бессмысленно.
На кухне что-то упало. Стул, судя по звуку. Потом быстрые шаги, и в проёме появилась женщина.
Она оказалась ниже, чем Алла представляла. Метр шестьдесят, не больше. Светлые волосы, коротко остриженные, с проседью у висков, которую она не красила. Серые глаза, широко посаженные. На переносице две вертикальные морщинки, будто она всю жизнь что-то подсчитывала. Голубой медицинский костюм, поверх него фартук, на левом кармане выцветшее пятно от йода.
Обе молчали. Алла видела, как у той сначала дёрнулась бровь, потом сжались губы, потом лицо стало гладким, закрытым, как запертая аптека.
— Вы Алла, — сказала Тамара.
— Да.
— Я так и подумала. Сергей показывал фотографию. Один раз, давно. — Она вытерла ладони о фартук, хотя они были сухие. — Проходите. Только пирог поднимите, он не виноват.
Голос был низкий и ровный, как у человека, привыкшего говорить с испуганными. Алла нагнулась, подобрала форму, пирог, полотенце. Руки дрожали, и она сжала форму крепче, чтобы не выдать этого.
— Кто там, Тома? — крикнула из кухни Нелли Павловна.
Тамара не ответила. Она смотрела на Аллу.
— Идите, — сказала она тихо. — Скажите ей сами. Я пока воду поставлю.
Кухня была маленькая, шесть метров, с жёлтой клеёнкой на столе и геранью на подоконнике. За столом, прямая, как всегда, сидела Нелли Павловна. Но Алла остановилась в дверях, потому что человека за столом она узнала не сразу.
Свекровь высохла. Не похудела, а именно высохла, как лист в гербарии: скулы выступили, шея стала тонкой, на висках проступили вены, а кофта, всё та же, цвета слежавшегося снега, висела на плечах, как на вешалке. На голове был платок, повязанный низко, до самых бровей. Из-под него не торчало ни единого волоса.
Перед ней стояла белая кружка с отбитой ручкой. Из неё шёл пар.
— Ну вот, — сказала Нелли Павловна. Голос, к удивлению Аллы, остался прежним, насмешливым. — Подслушивала. Весь в сына.
— Я не подслушивала.
— Дверь тонкая, деточка. Я вот слышала, как ты в подъезде дышала. — Она отхлебнула из кружки, поморщилась. — Садись. Чего встала, как на допросе.
Алла села. Положила форму на стол, и пирог, помятый, с отколотым боком, оказался между ними, как неудобный свидетель.
— Капустный, — сказала Нелли Павловна, не глядя. — Сухой, наверное.
— Наверное.
— Ну ничего. Тома, отрежь кусочек.
Тамара вошла, молча достала из шкафчика тарелку, нож, и отрезала. Движения у неё были точные, быстрые, медицинские: нож вошёл в тесто без нажима, ломоть лёг на тарелку ровно. Она поставила тарелку перед свекровью и вышла, прикрыв за собой дверь. Через стену было слышно, как она ходит по комнате, переставляет что-то на полке, и это постукивание лучше любых слов говорило: я не слушаю.
Нелли Павловна взяла вилку, отломила маленький кусок и положила в рот. Жевала долго. Алла смотрела на её горло, на то, как оно двигается, и считала. Раз. Два. Три.
— Суховат, — сказала старуха. И съела ещё кусок.
Двенадцать лет назад, когда Алла только познакомилась с Сергеем, она была другим человеком. Она работала в пошивочном ателье на Первомайской, шила шторы и чехлы, жила в съёмной комнате с хозяйкой, которая запрещала готовить после девяти вечера. Ей было двадцать пять. Сергей приехал забирать заказ для магазина, где работал снабженцем, и застрял у стола с образцами тканей на сорок минут.
Она тогда не знала, что он женат. Он не скрывал, нет. Он просто сказал, спустя месяц, глядя в стол: «Мне нужно тебе кое-что рассказать». И рассказал. Что с Тамарой они живут как соседи, что сыну Игорю четыре года, что ему тяжело, что он не знает, как уйти. И Алла, молодая, влюблённая, ответила глупостью, за которую расплачивалась до сих пор: «Я подожду».
Подождала шесть лет. Нет, не так. Подождала два года, потом он ушёл, потом ещё четыре они жили в съёмной однокомнатной, потом поженились. Лиза родилась уже в своей квартире, в ипотечной двушке на окраине, с видом на гаражи.
А Нелли Павловна ни разу не пришла в их дом без повода.
Два года назад Алла попробовала. Позвала на Лизин день рождения, испекла торт, накрыла стол. Свекровь приехала, села на краешек стула, подарила сто рублей в конверте и просидела сорок минут, не прикоснувшись к угощению. Ушла, сославшись на давление. Через три дня Алла узнала от соседки по площадке, что в тот же вечер Нелли Павловна ходила в гости к «этой, к Тамаре» и сидела там до одиннадцати.
Алла ничего не сказала мужу. Просто перестала звать. Они научились жить по-разному: Нелли Павловна у себя, Алла у себя, Сергей посередине, с телефоном в руке и вечным: «Ну вы же взрослые люди».
И вот теперь они сидели на шестиметровой кухне и жевали сухой пирог.
— Рак, — сказала Нелли Павловна. — Яичники. Нашли в июне. Ты не пугайся, я уже перепугалась за двоих.
Алла не пугалась. Она смотрела на геранью. Красные цветы, ярко-красные, как свежая рана на подоконнике. Листья потемнели с краёв, и один, нижний, был совсем жёлтый, мёртвый.
— Сергей знает?
— Знает.
— С июня?
— С июня.
Слова упали в тишину и лежали там, как ложки на дне пустой раковины.
— Он мне сказал, что у вас давление, — произнесла Алла. Голос вышел ровный, чужой. — Три дня назад. Сказал, голова болит.
— Это я просила.
— Что просили?
— Не говорить. — Нелли Павловна положила вилку на край тарелки, аккуратно, параллельно ножу. — Я его заставила поклясться. Он, дурак, поклялся.
— Почему?
Свекровь подняла голову. Глаза у неё были светлые, водянистые, с красными прожилками, и смотрели они так, как смотрели в тот день, когда она вручала ключ.
— Потому что ты бы приехала, — сказала она. — Ты бы приехала с пирогом, с суетой, с жалостью в глазах. Начала бы мне бульоны варить, платки покупать, говорить «держитесь». А я не хочу, чтоб ты видела меня такой. Не тебе. Я перед тобой всю жизнь держалась.
— Зачем?
— Не знаю, — сказала Нелли Павловна, и голос у неё впервые дрогнул. — Привычка. Гордость. Ты мне досталась не по заказу. А Тома досталась, как своя. Она четырнадцать лет в этом доме пироги пекла. Я её полюбила раньше, чем поняла.
Алла встала. Не потому, что хотела уйти. Просто сидеть стало невозможно. Она подошла к окну, взялась за подоконник, и пальцы, холодные, мокрые, оставили на краске след. За стеклом качались голые ветки, и по двору шла девочка с портфелем, неся в руке пластиковый пакет, из которого торчала морковка.
— Я Сергея убью, — сказала Алла.
— Не убьёшь. Ты не такая.
— Откуда вы знаете, какая я?
— Шесть лет смотрела, — ответила Нелли Павловна. — Ты думаешь, я слепая?
И засмеялась, коротко, хрипло, закашлялась, и кашель этот, глубокий, рвущий, перешёл в такое, что в кухню, не постучав, влетела Тамара, подхватила под локти, уложила голову на подушку, которой секунду назад не было, и сказала вполголоса, сквозь зубы:
— Всё, всё, не разговаривайте. Дышите носом. Раз, два, три.
Алла стояла у окна и смотрела на руки Тамары. Они двигались быстро, без суеты: одна на спине, другая на запястье, пальцы считали пульс. На левой, на безымянном, был тонкий светлый след от кольца, давно снятого. Белая полоска на загорелой коже. Такая же была у самой Аллы два года назад, когда она в первый раз выкинула в раковину обручальное, потом достала, потом надела опять.
Она вышла на лестничную площадку и села на подоконник между вторым и третьим этажами, куда выходило пыльное окно с видом на гаражи. Достала телефон. Набрала мужа. Гудки шли долго, потом сорвались в голосовую почту: «Абонент временно недоступен».
Тогда она написала: «Я у твоей матери. Позвони, как увидишь».
И сразу, пока не передумала: «Я знаю про июнь».
Сообщение ушло. Две серые галочки. Не прочитано.
Внизу хлопнула дверь подъезда, и по лестнице начали подниматься шаги, лёгкие, быстрые, через две ступеньки. Алла не сдвинулась с места. На площадке показался подросток, худой, длинный, в синей куртке с капюшоном, в руках бумажный пакет из аптеки и чёрный чехол с одеждой. Он остановился, увидев её. Лицо у него было узкое, бледное, с тёмными бровями, почти сросшимися на переносице. Брови Сергея. Точь-в-точь.
— Здрасьте, — сказал Игорь.
— Здравствуй.
Он потоптался. Посмотрел на её ботинки, на телефон в руках, на закрытую дверь наверху.
— Вы Алла.
— Да.
— Я так и думал, что когда-нибудь встретимся. — Он поправил пакет в руках. — Бабушка говорила, что вы хорошая. Только она никогда не скажет вам этого прямо.
— Она так тебе сказала?
— Нет. Она сказала, что вы упрямая. Но это то же самое, если она говорит.
Алла неожиданно для себя улыбнулась. Не губами, а где-то внутри, коротко, как вспышка спички. Этот мальчик был сыном человека, которого она, кажется, совсем не знала, и говорил так же, как Сергей в первые годы: ровно, чуть насмешливо, с паузами перед важными словами.
— Тебе шестнадцать? — спросила она.
— В марте будет семнадцать. Почти.
— Папа платит алименты?
— Платит. — Игорь пожал плечом. Не пожал, а дёрнул, и тут же поймал себя и опустил. — Нормально платит. Мама сама работает, ей хватает. Не в этом дело.
— А в чём?
— Он не приезжает. Совсем. Сказал, что ему трудно. Бабушка сказала, что он не от нас бегает, а от себя.
В подъезде зашумела вода: кто-то спускал её в трубах, и звук прошёл по стене, как вздох.
— Пойдём, — сказала Алла, поднимаясь. — Тебя ждут.
Он пошёл за ней и на пороге квартиры вдруг сказал, глядя в спину:
— Вы не сердитесь на маму. Она не хотела, чтобы вы пришли и увидели. Это бабушка попросила.
Алла обернулась.
— Я не сержусь на неё.
— Правда?
— Правда.
И только произнеся это вслух, она поняла, что говорит правду. Она сердилась на мужа. На двух людей, которые держали её за дверью, как за стеклом: смотри, но не входи. На себя, потому что шесть лет не пользовалась ключом.
И не на Тамару. На Тамару у неё не было даже сил злиться.
В три часа, когда Нелли Павловна заснула, Тамара вышла на кухню. Игорь ушёл в комнату выполнять уроки, и оттуда доносилось тихое щёлканье клавиш. Алла сидела за столом, вертя в пальцах нож, которым недавно резали пирог. Лезвие поймало солнечный блик и бросило на потолок маленькое дрожащее пятно.
Тамара поставила чайник. Достала две чашки, не те, с отбитыми ручками, а чистые, белые, из верхнего шкафа. Разлила кипяток и пододвинула одну через стол.
— Я не люблю говорить, — сказала она. — Но вы, наверное, имеете право спросить.
— Спрашивать мне нечего.
— Врёте.
— Вру, — согласилась Алла. — Как давно вы здесь?
— С июня. Каждый вторник, четверг, субботу. И по ночам, когда плохо, Игорь звонит. Я живу через два дома. Это удобно.
— Вы с ней общаетесь с тех пор, как…
— Всегда. Она мне как мать. — Тамара обхватила чашку ладонями, будто грелась. — Мою маму я потеряла в двадцать три, а Нелли Павловна стала мне ей. Когда Сергей ушёл, я думала, что и её потеряю. Но она пришла. На следующий день, с пакетом гречки, потому что ей казалось, что мне нечего есть. Сказала: «Ты мне дочь. А он дурак». И так всё и пошло.
— А мне она ни разу…
— Вам она не могла. — Тамара подняла глаза. Серые, спокойные, без злобы. — Вы пришли на её место. Нет, не на моё, на её. Она пятьдесят лет была единственной женщиной в жизни Сергея. Потом появилась я, и она потеряла половину. Потом появились вы, и она потеряла всё. Старые люди так не умеют. Они не умеют отдавать.
Алла молча пила чай. Он был горячий, горьковатый, с каким-то травяным привкусом.
— Что с ней? Я имею в виду, по-настоящему.
— Четвёртая стадия, — ответила Тамара. Не понижая голоса, не смягчая. Алла была ей за это благодарна. — Лечение она прошла, но метастазы пошли в печень. Врачи говорят, от шести месяцев до года. Она отказалась от второй химии. Сказала: «Лучше я дома, на своей кухне, чем в коридоре с капельницей».
— И вы с этим согласились?
— Я медсестра. Я знаю, что такое последние месяцы в больнице. — Тамара качнула головой. — Это её решение. Я только помогаю, чтоб оно было менее страшным.
В комнате затих звук клавиш. Потом снова застучал, торопливо, как сердце.
— Сергей что-то говорил вам? — спросила Алла.
— Сергей, — Тамара усмехнулась, и усмешка вышла кривая, усталая. — Сергей присылает деньги. Раз в неделю, на карту. Иногда пишет «как мама?». Я отвечаю. Но он не приезжает.
— Не приезжает?
— Ни разу с июня. Ни одного раза. Он говорит, что в рейсе. А я знаю его график, Алла. Я его знаю лучше, чем вы. Он не в рейсе. Он дома каждые выходные.
Алла поставила чашку на блюдце. Звякнуло. Чашка, видимо, была с трещиной, потому что из-под донышка вытекла тонкая светлая струйка, и по клеёнке поползло пятно.
— Он дома, — повторила Алла. — По выходным. Да. Но каждую вторую неделю он уезжает в пятницу. На три дня. На большую базу в Тюмень, говорит. Я думала…
Она замолчала.
— Что вы думали? — спросила Тамара.
— Что у него другая. Я полгода так думала.
И сказав это вслух, на чужой кухне, женщине, которой по всем правилам полагалось быть ей врагом, Алла вдруг заплакала. Тихо, без звука, не меняя лица. Слёзы текли сами, она не вытирала, и они падали в чашку.
Тамара не двинулась с места. Не потянулась с платком, не сказала «ну что вы». Просто сидела напротив, обхватив свою чашку, и ждала. Как ждут на приёме, когда пациент должен выговориться.
— Три месяца назад, — сказала Алла, когда смогла, — я посмотрела у него телефон. Ночью, когда он спал. Не искала ничего. Просто посмотрела. Там была ваша фамилия. «Тамара Н.» Двадцать сообщений за неделю. «Что с анализами». «Переведи, как договорились». «Приезжай в субботу». Я решила, что… Я решила, что он вернулся к вам. Что вы вместе. Что я…
— Что вы лишняя.
— Да.
— Господи, — тихо сказала Тамара. — Вот дураки. Какие мы все дураки.
Она встала, подошла к окну и открыла форточку. Ворвался холодный воздух, пахнущий мокрой землёй и печным дымом из частного сектора за гаражами. Герань качнулась, и красный цветок упал на подоконник.
— Я к вашему мужу не вернусь, — сказала Тамара, не оборачиваясь. — Даже если он завтра придёт и встанет на колени. Он мне чужой уже шесть лет. А вот про вас… Нелли Павловна о вас думает чаще, чем вы представляете.
— Не надо.
— Что не надо?
— Не утешайте.
— Я не утешаю, — Тамара повернулась. Лицо у неё было тихое и очень усталое. — Я констатирую. Она мне вчера сказала: «Эта Алла пироги печёт, будто доказывает что-то. Я бы ей сказала, что не надо, да язык не поворачивается».
Домой Алла вернулась в сумерках. Лизу забрала у соседки, накормила, искупала, уложила. Девочка долго не засыпала, вертелась, просила то воды, то сказку, то «ещё раз про белку». Алла сидела на краю кровати, гладила её по спине и слушала, как за стеной дышит батарея.
— Мам, ты грустная, — сказала Лиза в темноте.
— Нет.
— Грустная. У тебя глаза мокрые.
— Это от луковицы. Я резала.
— Ты не резала. Мы макароны ели.
Алла замолчала. Потом наклонилась и поцеловала дочь в тёплый, пахнущий молоком висок.
— Спи, моя умная.
Сергей позвонил в десять. Она не стала поднимать сразу. Телефон лежал на кухонном столе, светился и вибрировал, подползая к краю клеёнки. Алла смотрела на него, как на чужое животное, потом взяла.
— Алло.
— Ал, что случилось? Я только что включил телефон. У меня тридцать пропущенных. Что с Лизой?
— С Лизой всё хорошо.
— А что тогда?
Голос у него был встревоженный, живой, и от этого стало ещё горше. Она представила, как он стоит на какой-нибудь парковке, под фонарём, в рабочей куртке с засаленными манжетами, держит телефон двумя руками.
— Я была у твоей матери, — сказала она.
Пауза. Долгая. В трубке шумели машины.
— Ты ездила? Я же просил…
— Я знаю про июнь, Серёж.
Пауза стала такой, что Алла отняла телефон от уха и посмотрела на экран, проверяя, не оборвался ли звонок. Нет. Секунды шли.
— Кто тебе сказал? — спросил он наконец. Глухо.
— Никто. Я услышала. Я пришла, а там Тамара.
— Господи.
— Не поминай.
— Алла, я могу объяснить.
— Попробуй.
Она села на табурет, обхватила колено свободной рукой и приготовилась слушать. Она знала этот тон, выученный за двенадцать лет: сейчас он скажет «ты не так поняла». Сейчас сошлётся на мать, на её просьбу, на клятву. Потом скажет, что хотел как лучше, что берёг её, что она и без того устаёт. Она знала каждое слово, как знают наизусть школьный стих.
— Я боюсь, — сказал Сергей.
Это было не по сценарию.
— Чего?
— Мне страшно туда ехать. Я не могу. Я приезжаю к дому, паркуюсь, смотрю на её окно, и у меня руки трясутся. Три раза с июня я доезжал до самого подъезда. Сидел в машине. Потом разворачивался. — Он выдохнул. — Я не мог её увидеть… такой. Она же для меня, Ал, как скала была. Она у меня… Она ведь одна меня растила. Отец ушёл, когда мне было четыре. Она на двух работах. Она ни разу не заплакала при мне. А теперь…
Голос сорвался. На другом конце провода что-то гулко ударило, как будто он стукнулся лбом о руль.
— И ты просил её не говорить мне.
— Это она просила.
— Ты мог не соглашаться.
— Мог.
— Почему согласился?
— Потому что мне так было удобно, — сказал Сергей. Тихо, почти беззвучно. — Если ты не знаешь, мне не надо тебе объяснять, почему я туда не еду. Мне не надо видеть твои глаза, когда ты скажешь: «Съезди, ну что ты, она же мать». Я бы не смог ответить. Я трус, Алла. Я всю жизнь был трус.
Она слушала. Слушала и думала, что вот он, момент, который она ждала годами: он признаётся. Не в измене, нет. В чём-то другом, более страшном и более простом. И ей не радостно. Ей просто очень тихо, как в доме после похорон.
— Ты где сейчас? — спросила она.
— В Ишиме. На заправке.
— Разворачивайся.
— Что?
— Разворачивайся, Серёж. Приедешь завтра к матери. Не ко мне. К ней. Я Лизу отведу к соседке, ты придёшь на ту кухню, сядешь напротив неё и скажешь, что ты трус. Она знает. Она это знает давно.
— Алла…
— Это не просьба.
Она отключилась. Положила телефон экраном вниз, на клеёнку, и уставилась в тёмное окно, где отражалась кухня: лампа, стол, она сама с неровно остриженной чёлкой и глазами, обведёнными красным. В этом отражении, как в мутной воде, сидела совсем другая женщина. Старше. Спокойнее.
Он приехал в воскресенье к обеду, злой, небритый, с красными глазами. Привёз пакет из магазина: яблоки, творог, детское печенье, всё сразу, как покупают растерянные. Алла стояла в дверях квартиры свекрови и смотрела, как он поднимается по лестнице.
— Ты пришла, — сказал он.
— Я с тобой.
— Не надо.
— Надо.
Он остановился на площадке. Поправил ворот куртки, пригладил волосы, и Алла вдруг увидела в нём того самого мальчика, который стоял на краю дивана и говорил «ты не обижайся, если что». Взрослый мужчина сорока одного года, с тяжёлым подбородком, с залысинами, с руками, исцарапанными работой. И мальчик.
— Я не знаю, что ей сказать.
— Ничего не говори. Просто зайди.
Дверь открыла Тамара. Она посмотрела на Сергея, на его лицо, на пакет в руках, и посторонилась, ничего не сказав. Он вошёл и остановился в прихожей, не двигаясь.
Из кухни донеслось:
— Что стоишь, как столб? Раздевайся. Суп стынет.
Сергей снял куртку. Повесил её на вешалку рядом с зелёным пальто с лисьим воротником и замер. Алла видела, как у него дёргается кадык.
— Иди, — сказала она тихо.
— Я…
— Иди.
Он прошёл по коридору. Алла осталась стоять у вешалки рядом с Тамарой, и обе слушали, как скрипнул стул, как стало тихо, а потом раздался голос Нелли Павловны, ровный, чуть насмешливый:
— Исхудал. Ты там что, не ешь?
— Ем.
— Не ешь. Садись, я тебе налью.
— Мам.
— Не надо, Серёжа. Не надо, я всё понимаю. Садись.
Звякнула посуда. Потом долго ничего не было слышно, и в этом ничего слышалось что-то такое, чему Алла не знала названия. Она смотрела на часы на стене. Стрелки показывали без десяти час, хотя на самом деле было почти половина третьего.
— Пойдёмте на лестницу, — сказала Тамара. — Им надо побыть вдвоём.
Они вышли. Сели на подоконник между этажами, на то самое место, где вчера сидела Алла. В окне было серое небо, и над гаражами тянулись чёрные нитки птиц.
— Я ему не позвонила, — сказала Тамара. — В июне. Хотя могла. Нелли Павловна взяла с меня слово, и я его дала. Я виновата не меньше.
— Вы не виноваты.
— Все виноваты. В таких историях все понемногу. — Она достала из кармана халата пачку сигарет, посмотрела на неё и убрала обратно. — Бросила пять лет назад. Руки сами тянутся.
— Я тоже не курю, — сказала Алла. — Но стакан в руках верчу.
— Вы вчера нож вертели.
— Заметили?
— Я всё замечаю. Профессия.
Они помолчали. Где-то внизу хлопнула дверь, и по лестнице пошёл вверх кто-то грузный, тяжело дыша, с пакетами.
— Вы на меня не злитесь, — произнесла Алла. — Я не понимаю почему. Я бы на вашем месте злилась.
— Я злилась. Года два. А потом поняла, что злиться на вас бессмысленно. Вы мне ничего не сделали. Вы просто оказались женщиной, в которую он влюбился, когда я была беременна вторым.
Алла повернула голову.
— Вторым?
Тамара молчала. Потом улыбнулась, горько, одним уголком рта.
— Не знали. Конечно, не знали. Сергей не рассказывал. Я потеряла его на двенадцатой неделе. За месяц до того, как он признался. Мы не успели никому сказать.
В окне над гаражами вспорхнула стая. Чёрная нитка порвалась и собралась заново.
— Я не знала, — выдавила Алла.
— Я знаю. И он, наверное, думал, что так лучше. Для всех.
— Для него.
— Да, — согласилась Тамара. — Для него.
И обе женщины, незнакомые, чужие, одной крови не по рождению, а по тому, что обе знали про этого мужчину, чего не знал он сам, сидели рядом и молчали.
Когда они вернулись в квартиру, Нелли Павловна лежала на диване в большой комнате. Сергей сидел рядом на полу, привалившись спиной к дивану, и держал мать за руку. Лицо у него было мокрое, и он не вытирал, потому что вытирать было нечем: обе руки заняты.
Платок съехал. Из-под него видна была лысая, гладкая, как яйцо, голова, и Алла отвела глаза. Не от отвращения, а из уважения: так отводят глаза, когда видят чужую обнажённость.
— Что вы там шепчетесь? — спросила Нелли Павловна, не открывая глаз. — Идите сюда. Обе. У меня к вам дело.
Они подошли. Тамара села на краешек стула, Алла осталась стоять.
— Алла, возьми вон ту папку, с серванта. Синюю.
Алла взяла. Папка была тонкая, картонная, завязанная на ленточки. Внутри лежало несколько листов с печатями.
— Это завещание, — сказала Нелли Павловна. — Нотариус была в среду. Тома возила. Я квартиру оставляю Игорю. Ему шестнадцать, он студент почти, пригодится. Пока он несовершеннолетний, распоряжается Тамара, потом сам. Дачу, ту, на Ольхе, оставляю Лизе.
— Мама, — начал Сергей.
— Молчи. Я не тебе говорю. — Старуха приоткрыла один глаз, посмотрела на Аллу. — Лизе дачу. На её имя. Тебе, Алла, она не нужна, я знаю. Ты и тогда не любила туда ездить. Но внучке пусть будет.
Алла сжала папку. Бумага мягко хрустнула.
— Вы не должны, — выговорила она. — Мы бы…
— Должна. Не спорь. — Нелли Павловна закрыла глаз. — И ещё одно. Я вам не рассказывала. Ключ-то, что я тебе дала, помнишь?
— Помню.
— Я его тогда дала не на всякий случай. Я его дала, потому что надеялась, что ты придёшь.
Тишина упала в комнату, как мокрая простыня.
— Ты не пришла, — продолжила свекровь. — Шесть лет не приходила. Я смотрела на дверь. Я даже коврик новый купила на прошлой неделе, думала: вдруг теперь. А ты, оказывается, пришла в тот самый день, когда я не ждала.
У Аллы онемели губы.
— Я думала, вы меня не хотите видеть.
— А я думала, что ты не хочешь видеть меня. — Нелли Павловна вздохнула. — Мы обе были правы и обе ошиблись. Вот так оно и бывает. Всё из-за глупой гордости. Я ведь тоже гордая. И ты.
— Мама, — опять сказал Сергей, и голос у него сорвался. — Ну зачем ты…
— Я умираю, сынок. Мне теперь всё можно.
Она улыбнулась. Тонкими, серыми, сухими губами. И эта улыбка, нелепая, чуть кривая, показалась Алле такой знакомой, что у неё перехватило дыхание. Она видела эту улыбку на лице мужа, когда он смущался. Только у него она всегда была виноватая, а у неё сейчас была смелая.
— Тома, — позвала Нелли Павловна. — Дай мне руку.
Тамара протянула. Старуха взяла её и, не выпуская руки сына, соединила их, свою правую и его левую, в одну цепочку. А второй рукой, слабой, дрожащей, потянулась к Алле. Алла опустилась на колени рядом с диваном и вложила свою ладонь в сухую, горячую, лёгкую, как птичья лапка, ладонь свекрови.
Так они и сидели вчетвером. Бывшая жена, нынешняя жена, сын и мать. Никто не говорил. Часы в прихожей отсчитывали чужое время, на полтора часа раньше настоящего.
В декабре Нелли Павловна переехала к ним.
Это решилось не сразу. Первую неделю спорили, обсуждали, кому удобнее, возить ли её на процедуры, как делить смены. Тамара работала в поликлинике с восьми до пяти, Алла брала заказы на дом, Сергей ушёл с дальних рейсов на городской маршрут. Игорь приходил после школы и сидел с бабушкой, читал ей вслух из потрёпанной книжки про Шерлока Холмса, которую она знала наизусть и всё равно требовала.
Переезд был идеей Тамары.
— У вас трёхкомнатная, — сказала она в тот вечер на кухне Аллы, где они впервые сидели втроём вместе с Сергеем. — Лизина комната рядом с гостиной, можно поставить кровать, чтобы Нелли Павловна слышала, как играет ребёнок. Это важно. Ей нужен шум жизни. Не тишина.
— А вы? — спросила Алла.
— Я буду приходить. Каждый день. Нам с вами нужно разделить обязанности, а не соревноваться, кто лучше.
И Алла, которая шесть лет прожила с ощущением, что за ней в этом доме следит чужой взгляд, вдруг поняла: этот взгляд был её собственный. Она всё время сравнивала себя с призраком по имени Тамара. А призрак оказался женщиной с усталым лицом и тёплыми руками.
Нелли Павловна переехала в субботу, с одним чемоданом и белой кружкой с отбитой ручкой, завёрнутой в газету. Алла сама донесла эту кружку до кухни и поставила на полку, ручкой к стене. Потом повернула. Потом поставила другой стороной.
— Ты чего возишься? — спросила свекровь из коридора, где Сергей поддерживал её под локоть.
— Ищу, как удобнее.
— Дай сюда. — Нелли Павловна взяла кружку, сама, хотя Сергей дёрнулся помочь, и поставила на полку так, чтобы отбитое место смотрело наружу. — Вот. Пусть все видят. Что было, то было.
Она прошла в комнату, держась за стену, и села на кровать, на новое покрывало, которое Алла купила накануне и выбирала час, потому что не знала, какой цвет подойдёт человеку, который скоро перестанет различать цвета. Купила тёмно-синее, с мелкими белыми звёздами. Нелли Павловна провела по нему ладонью и сказала:
— Для ребёнка, что ли?
— Для вас.
— Звёзды, — хмыкнула свекровь. — Сто лет не спала под звёздами. Ладно. Сойдёт.
И это «сойдёт» было таким же, как «суховат», только ласковее. Алла уже научилась его слышать.
Месяц они жили как на вокзале. Приходили и уходили. Тамара с бумажным пакетом из аптеки и сумкой, в которой всегда лежал тонометр. Игорь с рюкзаком и учебниками. Лиза бегала между комнатами, сначала настороженно, потом смелее, потом притащила бабушке показать нарисованного кота. Нелли Павловна смотрела на рисунок очень долго, потом сказала: «Хвост красивый», и Лиза сияла весь вечер.
Сергей обычно сидел на кухне ночью, когда мать спала. Алла выходила к нему в халате, садилась напротив. Они не говорили о главном. Они говорили о мелочах: что надо заменить шланг у стиральной машины, что у Лизы в садике собирают на подарки, что дворник опять не чистит двор.
И только однажды, в конце декабря, он вдруг сказал:
— Я думал, ты уйдёшь.
— Куда?
— Не знаю. Когда узнала. Что я, как последний… Я бы понял.
Алла посмотрела на его руки. Большие, шершавые, с обгрызенными ногтями. Руки человека, который не умеет просить о помощи и потому просит молча.
— Я думала, — ответила она. — Я три ночи не спала. Но потом поняла одну вещь.
— Какую?
— Ты меня не бросил. Ты бросил себя. Это разные вещи. Первое я бы не простила. Второе… Я просто устала быть единственной, кто в этом доме держит всё на себе. Теперь нас стало больше.
— Алла.
— Не надо. Не благодари. Пей чай.
Он пил. А она смотрела в окно, где во дворе горел единственный фонарь, и на его свету кружился редкий, ленивый снег.
Нелли Павловна ушла в феврале, ранним утром, в половине седьмого, когда за окном уже светлело. Тамара сидела рядом с ней, держала за руку. Алла стояла в дверях. Сергей приехал из ночной смены и опоздал на двадцать минут.
Он вошёл в комнату, увидел, остановился. Потом шагнул, опустился на колени у кровати, под тёмно-синим покрывалом со звёздами, и положил голову матери на грудь. Алла никогда не слышала, чтобы взрослый мужчина так плакал: без слов, без звука, одними плечами, как плачут дети, когда нет сил кричать.
Тамара встала, подошла к Алле, и они вдвоём вышли в коридор. Закрыли дверь.
— Она просила, чтобы вы тоже присутствовали, — сказала Тамара. — В последнюю ночь. Не потому, что любила меня больше. Просто хотела, чтобы мы были обе.
— Я не успела. Спала в соседней комнате.
— Она знала. Сказала: «Пусть Алла отдохнёт, она всю жизнь не высыпается». И засмеялась.
Алла прислонилась к стене. По стеклу кухонной двери шла полоса света от лампы, жёлтая, мягкая. На кухне что-то негромко шумело: чайник, кто-то из них, должно быть, включил его раньше, чем всё случилось.
— Я завтра пирог испеку, — сказала она. — Для поминок. С капустой.
— Сухой выйдет.
— Выйдет.
И обе тихо, коротко, неожиданно для себя рассмеялись, а потом замолчали, потому что смех здесь был лишний.
Лето пришло позже обычного. В июне, в первую субботу, они поехали на дачу. Втроём в машине: Сергей за рулём, Алла рядом, на заднем сиденье Лиза с прижатым к стеклу носом. Игорь с Тамарой ехали следом на старенькой «Ладе», которую Тамара водила осторожно, как ходят по льду.
Дача на Ольхе стояла в конце улицы, за покосившимся забором, в котором не хватало трёх штакетин. Яблони одичали, сад зарос крапивой, а на крыльце лежал плоский камень, на который свекровь когда-то выставляла чашку с водой для кошки.
Алла вышла из машины и остановилась. Она не бывала здесь шесть лет. Воздух пах теплой травой, смолой, дымом чужого мангала. Было так тихо, что слышно, как жужжит шмель на соседской клумбе.
Лиза вылетела из машины, рванула к забору, потом к саду, потом назад, закричала:
— Мама, тут колодец! Тут настоящий колодец!
— Не подходи близко.
— Я не подхожу, я смотрю!
Тамара остановила «Ладу» у калитки и вышла, поправляя на голове светлую косынку. Игорь вытащил из багажника сумки, тяжёлые, набитые продуктами.
— Здесь надо будет крышу перекрыть, — сказал Сергей, оглядывая дом. — И печку проверить.
— Перекроем, — откликнулся Игорь. — Вместе.
Он сказал это просто, без нажима, и Сергей повернулся, посмотрел на сына так, будто видел впервые. Потом кивнул.
— Вместе.
Алла прошла по тропинке к крыльцу. Дверь была заперта на висячий замок, она достала из сумки связку. Один из ключей, тот самый, с тёмно-зелёным пластиковым ободком, подошёл к замку.
Замок щёлкнул один раз.
Она толкнула дверь, шагнула в прохладную, пахнущую пылью и сушёной мятой прихожую. На стене висели часы с кукушкой, остановившиеся на половине четвёртого. На полке стояла чашка, белая, с отбитой ручкой. Она не знала, как эта вторая чашка оказалась здесь. Может, давно, ещё до, когда у Нелли Павловны было две таких. Может, Тамара привезла.
Алла взяла её в руки, провела пальцем по сколу. Края были гладкие, сточенные временем.
За спиной послышались шаги. Она не оборачивалась. Знала, кто это.
— Кипятка поставить? — спросила Тамара.
— Поставь.
Она отвечала так, будто они делали это всю жизнь: просто и без церемоний. Алла вышла на крыльцо, сунула чашку в руки Лизе, которая тут же завопила: «Мне? Мне, правда?» и убежала, чтобы налить в неё воды из колодца.
На крыльце, на плоском камне, лежало что-то маленькое. Алла нагнулась. Это был ключ, ещё один, старый, ржавый, на верёвочке, и к нему была привязана бумажка с выцветшей надписью, сделанной знакомым почерком, с растянутыми концами букв:
«На всякий случай».
Алла держала бумажку на ладони и долго смотрела. Потом аккуратно, чтобы не порвать, сложила её вчетверо и убрала в карман, туда, где лежал первый ключ.
Из сада доносился смех: Лизин, Игорев, чей-то ещё, низкий, неумелый, будто его давно не доставали из шкафа. Она узнала его не сразу. Это смеялся Сергей.
Где-то в доме закипал чайник. Алла вошла в дом и оставила дверь открытой.
