Кто ворует кашу
Кашу в миске Лорда кто-то воровал, а пёс молчал.
Двенадцать лет этот чёрно-палевый великан не пускал на двор ни чужого, ни своего, если тот входил без стука. Почтальонка Верка носила Кузнецовым газеты через забор, на палке. Сосед дядя Коля при встрече с Лордом снимал шапку и здоровался по имени-отчеству.
А тут кто-то каждое утро таскал у него из миски мясо. Лорд лежал рядом, как мраморный лев, и глядел в сторону.
Ольга Петровна заметила это в первую неделю сентября.
Вышла она на крыльцо затемно, как выходила всю жизнь. Роса лежала на траве густая, серебряная, будто кто-то рассыпал по двору крупную соль. Над речкой стоял туман, а над лесом разгоралась красная заря.
— Здравствуй, день, — сказала Ольга привычно. — Не подведи.
Из-под будки отозвался Лорд. Хвост стукнул по доскам раз, другой, и всё.
Ольга и её двор
Жила она в деревне Подгорное, на самом краю, у леса. Дом стоял крепкий, пятистенный, с резными наличниками.
Наличники муж Виктор вырезал тридцать лет назад. Был он тогда молодой, румяный и верил, что красота в хозяйстве важнее пользы. Потом пришла польза, и красота облупилась. Зато в сарае жила корова Майка, в хлеву два борова, в курятнике семнадцать несушек и один петух-генерал.
Ольге было пятьдесят шесть. Росту небольшого, в теле плотная, а руки у неё умели всё. Подоить, скосить, курицу зарезать, больного поросёнка выходить. Мужу ладонь, располосованную пилой, она зашила сама, и ничего, срослось.
Лицо круглое, обветренное, брови вразлёт. Глаза светлые и цепкие. Эти глаза замечали всё, что делается во дворе, и всё, что не делается.
Лорду шёл тринадцатый год. Для такой собаки возраст почтенный. Суставы у него ныли, глаза затянула голубоватая пелена, на задние лапы он припадал. Но осанку сохранил, как старый генерал в отставке.
— Что, старый, не спится? — Ольга потрепала его по загривку. — Погоди, сейчас кашки дам. С мясцом, как ты любишь. Небось, заждался?
Лорд посмотрел на неё выцветшими глазами, полными безмерного собачьего уважения.
Она вынесла миску с овсянкой на мясной косточке и поставила у будки. Пёс поднялся, потянулся, зевнул с хрустом и принялся есть. Медленно, с расстановкой, как едят люди, которым спешить некуда.
Ольга постояла, поглядела и пошла доить корову. Всё, как всегда.
Но когда она возвращалась с подойником, у будки что-то мелькнуло. Юркое, пёстрое. Тощий облезлый хвост с белым кончиком вильнул и пропал за углом.
— Это ещё что за привидение? — нахмурилась Ольга.
Лорд доедал кашу и даже головы не повернул.
Воровка
Так повторялось три дня подряд.
Ольга ставила миску, уходила по хозяйству, возвращалась. Миска стояла наполовину пустая. А Лорд лежал рядом с видом человека, у которого совесть чиста, а желудок не слишком полон.
— Ты чего это, старик, есть перестал? — удивлялась она. — Раньше вылизывал так, что мыть не надо. Заболел, что ли? Или нос воротишь?
Лорд смотрел честными глазами и молчал.
На четвёртое утро Ольга решила проследить. Поставила миску, отошла за угол сарая и затаилась. Стояла, прислонившись к бревенчатой стене, как сорока на заборе, умирающая от любопытства.
Лорд поел немного. Потом отодвинулся, лёг и положил голову на лапы.
Из-за поленницы показалась кошка.
Ольга чуть не ахнула вслух.
Кошка была худая до прозрачности. Шерсть висела клочьями, пёстрая, чёрно-рыже-белая, с проплешинами на боках. Одно ухо рваное, нос в шрамах. А глаза огромные, зелёные, затравленные.
Шла она по двору пригнувшись, почти ползком, и вздрагивала от каждого шороха.
— Ах ты, воровка! — прошептала Ольга. — Ну, ёлки-палки, вот ведь шельма!
Кошка подошла к миске и остановилась в шаге. Посмотрела на Лорда. Тот не шевельнулся, только приоткрыл один глаз. Кошка выждала, села, осторожно вытянула лапу и выудила из каши кусок мяса.
Есть не стала. Зажала в зубах, огляделась и юркнула обратно за поленницу.
Через минуту вернулась, взяла ещё кусок. Потом ещё.
Лорд лежал, как мраморный лев на воротах барской усадьбы. Он, гроза всей округи, который в молодости хватал за ногу забредшего чужака, позволял приблудной кошке таскать у себя еду.
— Господи Иисусе, — выдохнула Ольга и села прямо на подойник. К счастью, пустой.
Муж против
Виктор Семёнович был человек основательный, неторопливый и скептический. Шёл ему шестьдесят первый год, и прожил он эти годы так, как живёт большинство деревенских мужиков. Работал, молчал, выпивал по праздникам. И считал, что всякая тварь должна приносить пользу.
Корова даёт молоко, куры яйца, свиньи сало, собака сторожит двор. А кошка должна ловить мышей. Не ловит, значит, на кой она нужна?
За обедом, выслушав про воровку, он хмыкнул и отложил ложку.
— Гони в шею, и все дела.
— Витя, да она тощая, как скелет. Рёбра видать.
— Ну мало ли тощих. Всех не накормишь.
— Так она не себе берёт, — задумчиво сказала Ольга. — Не жуёт даже. Схватит и бежит куда-то.
— Значит, лежка у неё. Котята, поди.
— Может, и котята.
— Ну вот. — Виктор подцепил вилкой груздь. — Начнёт тут плодиться, потом не выгонишь. Нам и без того забот хватает. Пса кормим, свиней, корову. Ещё кошачий приют нам подавай!
— Эх ты. Чёрствый, как сухарь.
— Я не чёрствый, я хозяйственный. — Он вытер усы тыльной стороной ладони. — Ты, Оля, баба золотая, да сердце у тебя как проходной двор. Кто ни зайдёт, всех жалеешь. Дай кошке палец, она тебе всю руку отгрызёт.
— Не отгрызёт, — тихо сказала Ольга.
Муж пожал плечами и ушёл курить на крыльцо.
Ольга осталась убирать со стола. И всё думала про те зелёные глаза.
Под крыльцом
Выследить кошку удалось только на седьмой день.
Погода начала портиться. С запада потянулись низкие серые тучи, ветер срывал с берёз жёлтые листья и гонял по двору. Ночью прошёл первый осенний дождь, холодный, косой. К утру земля стала чёрная, мокрая, и пахло грибами и тленом.
Ольга вышла на рассвете и села на нижнюю ступеньку крыльца, накинув платок. Сидела тихо, как камень.
Миску она сегодня наполнила щедро. Каша, варёная говядина, даже растопленное сало, чтоб пахло сильнее.
Кошка появилась не сразу. Сперва у забора скользнула тень. Потом показалась острая морда с рваным ухом, настороженная, выжидающая. Кошка огляделась и, не заметив хозяйки, двинулась к будке.
Лорд лежал на обычном месте. Он приоткрыл глаз, вздохнул и положил морду на лапы. Дескать, ешь, чего уж там.
Кошка ела торопливо, глотая куски не жуя. Съев немного, схватила самый большой кусок мяса и побежала через двор. Не к сараю, как раньше, а прямо к крыльцу.
Прямо к Ольге.
Та замерла. Кошка пробежала мимо, задев хвостом колено, и нырнула в узкую щель между ступеньками и фундаментом. Из темноты послышалось тонкое, нетерпеливое попискивание.
Ольга медленно наклонилась и заглянула под крыльцо.
В полутьме, на куче соломы и тряпья, сбились в тёплый клубок четыре крошечных комочка. Они возились, тыкались друг в друга и пищали, требуя еды.
Кошка положила перед ними мясо, села рядом и стала вылизывать ближайшего. Котята тянулись к ней мордочками, и у каждого розовела маленькая пасть.
— Батюшки мои, — прошептала Ольга и прижала руку к груди. — Господи ты боже мой…
Кошка подняла голову. Глаза в темноте горели, как два зелёных фонаря. Она не зашипела и не бросилась. Только смотрела. Так смотрит мать, у которой одно оружие: молчаливая готовность умереть за своё.
— Не бойся, мать, — сказала Ольга мягко. — Не трону. Кормись, кормись, милая.
И что-то у неё внутри перевернулось и встало на место.
Собачья милость
Весь день Ольга ходила как в тумане. Доила, кормила, варила, а мысли всё возвращались к крыльцу. Четверо котят. Совсем крошки. А холода на носу.
К вечеру она оторвала кусок от старого шерстяного платка и расстелила под крыльцом на соломе. Налила в блюдце тёплого молока и поставила у щели.
Кошка не показалась. Но утром блюдце было вылизано дочиста.
Ольга выглянула из окна и увидела то, что запомнила на всю жизнь.
Лорд лежал у будки, огромный, седой, неподвижный. Не спал. Смотрел в сторону крыльца. А кошка сидела в двух шагах от него и умывалась. Неторопливо, обстоятельно, как умываются те, кто чувствует себя в безопасности.
Закончив, она встала, потянулась и подошла к собаке. Лорд повернул голову. Они посмотрели друг на друга.
Кошка потёрлась боком о его мощную лапу. Раз, другой.
Пёс вздохнул, протяжно, по-человечески. Положил тяжёлую морду на землю и подвинулся, освобождая место на подстилке.
Кошка запрыгнула и свернулась клубком у него под боком.
Ольга прижала ладони к губам.
— Витя! — позвала она шёпотом. — А ну, иди сюда. Глянь-ка, что делается!
Муж появился на пороге, зевая, в майке и трениках.
— Чего стряслось?
— Да ты смотри, смотри.
Виктор посмотрел. Лицо у него стало растерянным.
— Это что ещё такое?
— Это Лорд кошку пригрел. Она, Витя, не воровка. Она котят кормит. Они под крыльцом, четверо, я сама видела. А Лорд ей еду отдаёт.
Виктор долго молчал. Стоял, почёсывая затылок, и глядел на огромного пса и рваную кошку у него под боком.
— Ишь ты, — пробормотал он. — Вот так номер.
— Вот тебе и кошачий приют, — не удержалась Ольга. — Лорд сам открыл. Без разрешения.
— Ах ты, кобелина старый. — В голосе у Виктора не было злости. — Сердце у тебя, Лорд, золотое. Не то что у меня, пня.
Он помолчал.
— Ладно уж. Пусть живут. До холодов. А там поглядим.
Ольга вздохнула. «До холодов» означало «навсегда». Муж этого пока не знал, а она знала.
Тоня
В Подгорном все про всех знали. Это закон деревни, такой же нерушимый, как смена времён года. Если у Кузнецовых завелись под крыльцом котята, то к полудню об этом уже судачили на другом конце села.
Первой прибежала соседка Тоня, Антонина Григорьевна. Женщина сухая, вострая, с носом как клюв и языком как шило. Новости текли в неё, как вода в воронку, а выливались обратно обработанными и приукрашенными.
— Слыхала, Оль, у тебя тут кошки плодятся? — спросила она с порога, не здороваясь.
— Здравствуй, Тоня.
— Ну здравствуй, здравствуй. Так что за кошки?
— Одна кошка. С котятами.
— А откуда взялась? — Тоня прищурилась. — Не Горелых ли Муська? Пёстрая такая, с рваным ухом?
— Пёстрая. Ухо рваное.
— Она, она, как пить дать! — Тоня всплеснула руками. — Горелые летом в город съехали, дом заколотили, а кошку бросили, ироды. Так и шастала по деревне, воровала. Я ей молока выносила, а она, зараза, не берёт. Диковатая.
Ольга налила чаю. Тоня уселась за стол, подперев кулаком острый подбородок.
— И где окотилась?
— Под крыльцом. А Лорд ей кашу отдаёт.
Тоня моргнула раз, другой.
— Ты что, белены объелась? Брешешь!
— Да сама видела, вот тебе крест.
— Лорд? Тот самый, что меня в позапрошлом году за подол хватил?
— Он самый.
— Ну, дела-а… — Тоня покачала головой. — Или старость его размягчила, или кошка заговорённая. Они, кошки, твари колдовские, ты же знаешь.
— Какое там колдовство, — вздохнула Ольга. — Просто мать она. А Лорд понимает.
Тоня помолчала, отхлебнула чай. Потом сказала неожиданно тихо:
— Я, Оля, в сорок третьем родилась. В голод самый. Отец на фронте, мать одна нас четверых тянула. Так вот соседская собака, Шарик, бывало, кость притащит, а я подберу. Мне три года было. Мать потом говорила: «Этот пёс нас спас».
Она замолчала. В кухне тикали ходики и потрескивала печь.
— Я его до сих пор помню. Рыжий, с белой грудкой. Будто знал, что мы голодные.
Тоня встала и сказала решительно:
— Ты котят не бросай, слышишь? Я тебе молоко носить буду. У меня Манька дойная, молока завались. И не спорь!
И ушла, не прощаясь, оставив после себя запах мыла и цепкую решимость.
Заморозки
В октябре ударили первые заморозки.
Однажды утром Ольга вышла на крыльцо и увидела, что трава у забора побелела, будто поседела за ночь. Лужи затянуло тонким звонким льдом. Дыхание вылетало изо рта паром. Над деревней стояла прозрачная хрустальная тишина.
Она кинулась к котятам. Легла животом на холодные ступеньки и посветила в щель фонариком. Сердце колотилось.
Котята были живы. Лежали все четверо, прижавшись друг к другу, а между ними свернулась кошка, как живая печка. Но как они дрожали! Мелко, всем тельцем, и шерсть на них стояла дыбом.
— Тоже мне дом, — пробормотала Ольга. — Щель между камнями, ветер насквозь гуляет. Вот я дура старая, чего ж раньше не додумалась!
Она отряхнула колени и пошла в сарай. В углу стоял старый ящик из-под яблок. Ольга вытряхнула паутину, застелила дно овчиной, которую Виктор давно выбросил за ветхостью. Сверху положила ватник. Подумала и добавила кусок старого одеяла.
Получилось гнёздышко.
— Ну, мать, — сказала она, подходя к крыльцу. — Давай-ка переселяться. Нечего тут мёрзнуть.
Кошка смотрела настороженно. Ольга присела и положила ладонь на землю у щели. Не хватала, просто ждала. Кошка потянулась носом к пальцам, и Ольга почувствовала на коже мокрый холодный кончик.
— Умница ты моя. Вот так. Сейчас всё будет хорошо, не бойся.
Она осторожно взяла самого маленького, чёрного, с белым пятнышком на лбу. Тот пискнул тонко и жалобно. Кошка вскинулась, напряглась, но не бросилась. Пошла следом, шаг в шаг, не сводя с Ольги зелёных глаз.
Через десять минут все четверо лежали в ящике на тёплой веранде. Кошка облизала каждого по очереди и закрыла глаза.
Ольга сидела на корточках и смотрела на них. По щекам текли слёзы. Она и сама не знала почему.
Виктор и котята
Виктор заметил перемены в тот же вечер.
Вернулся он поздно, усталый и злой. Весь день чинил трактор у соседа и пришёл в промасленной телогрейке, с чёрными руками. Сел на веранде разуваться и вдруг услышал писк.
— Это что за музыка?
— Котята, Витя, — сказала Ольга, не оборачиваясь от плиты. — Я их из-под крыльца перенесла. Холодно им там.
— Ты в доме их поселила?
— На веранде. Не в доме.
Он встал тяжело, как медведь из берлоги. Подошёл к ящику и заглянул.
Четыре комочка шерсти. Один чёрный, двое рыжих с белым, один пёстрый, как мать. Спали, сплетясь в тёплый клубок. Рядом лежала кошка и смотрела на Виктора глазами, полными напряжения.
— Да не бойся ты, — буркнул он. — Не съем.
Кошка взгляда не отвела.
— Дикая, — сказал он с каким-то странным уважением. — Ишь, не боится, зараза.
— Она за них боится, — тихо сказала Ольга.
Виктор помолчал. Потом опустился на корточки, протянул заскорузлый палец и осторожно, почти благоговейно, коснулся крошечной спинки самого маленького, чёрного. Котёнок во сне дёрнул лапкой и пискнул.
— Тёплый, — удивлённо сказал Виктор. — Как печка, ей-богу.
Наутро Ольга выглянула в окно и увидела, как Виктор в телогрейке и валенках идёт к веранде с миской. В миске была сметана. Густая, жёлтая, из лучшей банки, той, что берегли для праздников.
Имена
Назвать котят оказалось непросто. Ольга предлагала одно, Виктор другое, Тоня, заглядывавшая каждый день, третье. Спорили с азартом, как в большой деревенской семье.
— Чёрный пусть будет Уголёк, — решила Ольга. — Он на уголёк похож.
— Тоже мне, выдумала, — отрезал Виктор. — Банальщина. Давай Шахтёр.
— Шахтёр так Шахтёр, мне не жалко. А рыжие как?
— Рыжий и Рыжая, — сказала Тоня. — Чего тут думать-то?
— Тоня, ты бы ещё «Кот» и «Кошка» предложила.
— А что? Практично! И запоминать не надо.
В итоге рыжего назвали Огонь, а рыжую Искра. Пёстрого, самого бойкого, с белым пятном на носу, окрестили Забиякой. А чёрного, самого маленького и тихого, звали просто Шахта.
Мать долго никак не называли, пока Виктор не сказал за ужином:
— А эту, значит, Верная.
— Верная? — переспросила Ольга.
— Ну да. Видала, как она их кормит? Могла давно сбежать, подальше, где поспокойнее. А она к собаке пошла. К Лорду. Просить не постыдилась. Только верная так сможет.
Ольга посмотрела на мужа. Он сидел, сутулясь над тарелкой, и уши у него слегка порозовели от собственной откровенности.
— Хорошее имя, — тихо сказала она. — Правильное.
Кошка лежала на подоконнике. Она приоткрыла один зелёный глаз, посмотрела на людей и едва заметно кивнула. Или показалось.
Лорд
Была в этой истории тень, о которой Ольга не хотела думать и всё равно думала.
Лорд сдавал.
Он по-прежнему лежал у будки и махал хвостом хозяйке при встрече. Ел кашу. Но двигался всё медленнее. Подолгу лежал, не поднимая головы. Дышал тяжело, с присвистом. Голубая плёнка на глазах сгустилась, и по утрам он не сразу узнавал Ольгин голос.
— Староват твой кобель, — сказал однажды Виктор. — Зиму не вытянет, помяни моё слово.
— Не говори так!
— А чего говорить? Двенадцать лет. Для такой собаки это уже предел.
— Тебе всё предел, — рассердилась Ольга. — Я вон в шестьдесят тоже по лестницам скакать не буду. Что ж, и меня списывать?
Виктор вздохнул и ничего не ответил. Оба знали, что он прав.
Поздним вечером Ольга вышла во двор с фонарём. Небо было чёрное, усыпанное крупными колючими звёздами. Холод кусал щёки.
У будки она остановилась.
Лорд лежал, свернувшись, и дрожал. Старый пёс, который никогда ни на что не жаловался, трясся мелкой дрожью. В глазах у него стояла тихая терпеливая тоска.
— Господи, — прошептала Ольга. — Ну что я за хозяйка такая. Забыла про тебя совсем, старого.
Она укутала его ватником и подсунула под бок мешок с соломой. Но дрожь не проходила. Ему было не просто холодно. Ему было плохо, как бывает плохо старым, когда силы уходят, как вода в песок.
— Потерпи, милый, — шептала она, гладя седую голову. — Потерпи, миленький. Я чего-нибудь придумаю.
Она вернулась в дом. Виктор сидел у телевизора, но по её лицу всё понял.
— Что там?
— Лорд замерзает.
— Так утеплим будку, делов-то.
— Нет, Витя. Не в будке дело. Ему в дом надо. На зиму. Он же старенький совсем.
Виктор долго молчал, глядя в экран.
— Собака в доме. Котята в доме. Оля, мы что тут, зоопарк открываем?
— Открываем.
И он, к её удивлению, улыбнулся.
— Ну и ладно. Неси уж. Только пол мой не пачкать, слышишь?
В доме
Лорда внесли вдвоём, на старом одеяле. Весил он как хорошая овца. Виктор тащил спереди, Ольга сзади, оба пыхтели.
— Ох, и тяжёлый, чёрт! — кряхтел Виктор. — Ты, Лорд, не обижайся, но на диету тебе пора.
Пёс лежал на одеяле с видом человека, которому очень неловко, но возражать нет сил.
Положили его в углу кухни, у печки, на подстилку из овчин. Лорд повертелся, вздохнул и положил морду на лапы. Дрожь прошла. В тёплом воздухе, пахнущем хлебом и дровами, он закрыл глаза и заснул глубоким спокойным сном. Так спят только очень уставшие и очень довольные.
Через час на пороге кухни появилась Верная с котятами. Постояла, разглядывая печь, стол, большую собаку на подстилке. Потом пошла прямо к Лорду.
Ольга замерла. Виктор тоже.
Кошка остановилась у собачьей морды. Они посмотрели друг на друга. И Верная, тихо мурлыкнув, запрыгнула на подстилку и легла Лорду под бок, в тёплую пещеру между грудью и передними лапами.
Пёс открыл глаза. Скосил их на кошку. Выдохнул.
— Вот те раз, — прошептал Виктор. — Чудеса в решете.
Ольга молчала. Слёзы текли по её лицу сами, и она их не вытирала.
Через минуту на кухню, пища и спотыкаясь, вывалились котята. Они полезли на собачью спину, на лапы, на бок. Лорд лежал неподвижно, как огромная тёплая гора, позволяя им возиться.
Рыжий Огонь взобрался ему на голову и уселся между ушей, как царь на троне. Забияка ухватил за кончик хвоста и повис, раскачиваясь. Искра и Шахта свернулись у него на шее и сразу уснули.
Лорд вздохнул, протяжно, с наслаждением. И закрыл глаза.
— Ну вот и всё, — тихо сказал Виктор. — Семья.
— Семья, — повторила Ольга.
Они стояли посреди кухни, немолодые, усталые, и смотрели на странную, невозможную, прекрасную картину. Огромный седой пёс, кошка и четыре пушистых комочка на нём, как на горе.
В печи потрескивали дрова. За окном шёл первый снег.
Зима
Зима выдалась лютая. Метели заметали деревню по самые окна, морозы доходили до тридцати. Но в доме Кузнецовых было тепло, и не только от печки.
Лорд оживал. Сначала понемногу, потом заметнее. Стал лучше есть, увереннее ходить. По утрам выходил во двор, гулял минут десять и возвращался, отряхивая снег с густой шерсти. Котята вились вокруг него, как комарики вокруг лампы, и он терпел их шалости с достоинством старого воспитателя.
Верная оказалась матерью строгой, но заботливой. Выкормив детей, она стала уходить по ночам на охоту. В деревенских амбарах мышей водилось несметно. Под утро возвращалась довольная и клала добычу перед спящими котятами.
Те пока не понимали, что делать с мышью. Верная терпеливо учила: толкнёт лапой, подбросит, прижмёт. Смотрите, мол, и учитесь, лопухи.
К новому году котята превратились в четырёх нахальных подростков. Лазали по шторам, воровали со стола, опрокидывали горшки и гоняли друг друга с таким топотом, будто маршировал целый батальон.
— Нет, ну это не котята! — вздыхал Виктор, собирая с пола землю. — Это налётчики. Бандиты с большой дороги!
Но когда Ольга, смеясь, предложила отдать парочку соседям, он поморщился:
— Да чего их отдавать-то. Пусть растут. Дом большой, места хватит.
Первым к кошачьему семейству привязался сам Виктор. Вечерами он садился в кресло перед телевизором, и к нему тут же забирался Огонь, самый рыжий и самый наглый. Устраивался на коленях, мурлыкал, перебирал лапами.
Виктор делал вид, что смотрит футбол. Но большая шершавая рука всё время гладила рыжую спинку.
— Лезет, паразит, — бурчал он, когда Ольга ловила его на этом. — Не отогнать. Ну что ты будешь делать!
— А ты не гони.
— Да не гоню я. Мне не жалко.
Жалко ему было другого. Что не сделал этого раньше. Не завёл кота, когда дочка была маленькая и просила. Тогда он твердил: «Полезное заводи, а не пушистое». И вот прожил жизнь строгую, правильную, а котом под боком обзавёлся в шестьдесят один.
Дочь
На Рождество приехала дочь Маринка с внучкой Алисой.
Маринке было тридцать два. Работала она в Москве, в какой-то фирме с английским названием. Замужем была недолго и неудачно, потом развелась и растила дочь одна. В деревню приезжала раз в год, на недельку, и всякий раз вздыхала: «Как вы тут живёте, мам».
Алиса, восьмилетняя вострушка в красной куртке, выскочила из машины раньше матери. Постояла, огляделась на сугробы, на дым из трубы, на бабушку, бегущую навстречу в накинутом платке.
— Бабуля!
— Алисонька! Родненькая моя!
Ольга прижала внучку к себе, вдохнула запах её волос, городских, чужих и всё-таки родных.
— Ах ты, как вымахала! Совсем большая стала!
— Ба, а у тебя правда ктята есть? Мама говорила, много!
— Есть, есть. Пойдём, покажу.
Из-под лавки, из-за печки, из-за корзины с дровами полезли котята. Все четверо, пушистые, любопытные. Они обступили девочку, нюхали ботинки, тыкались носами в колени.
Алиса опустилась на пол, и через минуту на ней висело двое, а двое возились в капюшоне.
— Ба! — захлёбываясь, закричала она. — А это что, все наши?
— Все ваши, ваши, — улыбнулась Ольга.
Маринка стояла в дверях, сняв шапку, и не знала, что сказать. Она помнила родной дом строгим и правильным. Живность делилась там на полезную и бесполезную, а любовь выражалась борщом и ворчанием.
Здесь же стоял настоящий, пахнущий молоком и печкой, шумный, тёплый хаос.
— Мам, ну ты даёшь. Это всё ты завела?
— Да оно само завелось. Кошка с котятами пришла. А Лорд приглядел.
— А папа?
— И папа не возражал. Представляешь?
Маринка перевела взгляд на отца. Тот стоял у стола с растерянной улыбкой и держал на руке рыжего котёнка. Огонь мурлыкал, прижавшись к нему.
— Пап, — медленно проговорила Маринка. — Ты же всегда говорил, что кошки бесполезные. Помнишь?
Виктор откашлялся.
— Ну… Бывают, знаешь, исключения.
И все засмеялись.
Просьба
Неделя прошла как один день. Алиса вставала на рассвете и бежала на кухню: кормила котят, играла с ними в какую-то свою, городскую, замысловатую игру. Лорд, которого она называла «дедушка-собака», ходил за ней, как тень. В последний вечер он улёгся у её кровати, положив голову на край одеяла.
— Ба, — прошептала Алиса, когда Ольга поправляла ей подушку. — А можно я одного с собой возьму? В Москву?
Ольга замерла.
— Ты, милая, маму спроси.
— Я спрашивала. Она говорит, нельзя. Квартира, мол, маленькая.
— Ну, значит, нельзя.
— Но ты же сама говорила, что животных бросать нельзя. Что у каждого должен быть дом.
— Так у них же дом есть.
— А мне как же? — Алиса надула губы, глаза стали мокрыми. — Мама на работе до вечера, а я одна с телевизором. Был бы кот, он бы со мной сидел. Ну пожалуйста, ба!
Ольга долго смотрела на внучку. На тонкое личико, на упрямый подбородок, на тёмные испуганные глаза.
«Вот как всё устроено, — подумала она. — У одних дом есть, а тепла нет. У других тепла много, а дома нет».
— Ладно. Поговорю я с твоей мамой.
Разговор вышел долгий, неловкий, на кухне, над остывшим чаем. Маринка отнекивалась, ссылалась на съёмную квартиру и усталость.
— Мам, ну куда мне кот? Я домой прихожу никакая. Ещё и за ним ходить…
Ольга слушала, не перебивая. Потом сказала то, чего сама от себя не ожидала:
— Когда ты маленькая была, ты кошку просила. Помнишь?
— Помню. Папа не разрешил.
— Не разрешил. А ты ревела три дня, как белуга.
— Да я ж была ребёнок.
— Была. — Ольга помолчала. — А он не забыл. Мне недавно признался. Говорит: «Я Маринке тогда отказал, и мне до сих пор не по себе».
Маринка подняла удивлённые глаза.
— Папа? Так и сказал?
— Он самый. Так что, если Алиса просит, значит, надо ей. Не блажь это. А ты уж сама решай, доченька.
Маринка долго молчала, глядя в чашку. Потом, не поднимая глаз, тихо спросила:
— И какого она хочет?
Ольга улыбнулась.
— Шахту. Чёрного. Самого тихого.
Прощание
Уезжали утром, в яркий морозный день. Небо стояло синее, а снег искрился на солнце, как рассыпанные бриллианты.
Во дворе ждала прогретая машина с открытой дверцей. Алиса сидела на заднем сиденье с коробкой на коленях. Из коробки доносилось тревожное попискивание. Шахта, чёрный, самый маленький, самый тихий, ехал в новую жизнь.
Ольга стояла у калитки, кутаясь в платок, и смотрела, как внучка машет ей из окна. Сердце щемило тихо, светло, без горечи. Так щемит, когда отдаёшь доброе в добрые руки.
— Ба! Я буду звонить! Каждый день!
— Звони, милая, звони! Береги его!
— Ну вот, — сказала Ольга хрипло, когда машина скрылась за поворотом — Улетела наша кровиночка.
Виктор подошёл сзади и обнял её за плечи. Большой, тёплый, пахнущий дымом и сеном.
— Не плачь, Оля. Хорошо ей будет. Девчонка добрая. И кот у неё не пропадёт, ты не переживай.
— Да знаю я, знаю.
— Ну и ладно.
Они стояли у калитки, обнявшись, и смотрели на пустую дорогу. А в доме на подоконнике сидели рыжие Огонь и Искра и глядели на улицу круглыми золотыми глазами.
Последняя зима Лорда
Лорд ушёл в марте.
Тихо, как жил. Однажды утром Ольга спустилась на кухню и увидела: пёс лежит на подстилке у печки, вытянувшись, спокойно, будто спит. Но не спит. И не дышит.
Она долго стояла над ним, не двигаясь. Потом опустилась на колени и положила руку на ещё тёплую шерсть. Погладила седую голову. Тяжёлую умную морду. Уши, которые столько лет слушали все деревенские звуки.
— Прощай, старик, — прошептала она. — Спасибо тебе. За всё спасибо.
Вошёл Виктор. Остановился на пороге. Сразу всё понял. Сел на лавку, снял шапку и долго молчал.
— Помер, значит.
— Помер.
— Ну… Хорошо ушёл. В тепле, в доме.
— В тепле, — эхом откликнулась Ольга.
Хоронили Лорда во дворе, под старой яблоней, где он любил лежать летом.
Наутро Верная сидела на подоконнике кухни и смотрела в окно. Ольга подошла и погладила её. Кошка не отстранилась. Подняла голову, посмотрела хозяйке в лицо и тихо, коротко мурлыкнула.
— Я знаю, милая, — сказала Ольга. — Мне тоже его не хватает. Сама как неприкаянная хожу.
Пустая будка простояла всю весну
Ольга не разрешала её разбирать. Не разрешала и убирать миску, ту самую, эмалированную, с отбитым краем. Миска так и стояла у порога, чистая, вымытая дождями, и Ольга, проходя мимо, каждый раз отводила глаза.
Виктор молчал. Он только посадил под яблоней куст сирени, тонкий, хрупкий, с набухшими почками, и каждое утро поливал его из лейки, как маленького.
— Через три года зацветёт, — говорил он. — Вот увидишь, красота будет.
— Будет, — соглашалась Ольга.
Весна пришла дружно, с криком грачей, шумом ручьёв, запахом мокрой земли. Снег сошёл за неделю, обнажив чёрные парящие поля. Верная окончательно прижилась. Спала в ногах на кровати, ела со стола, когда никто не видит, а по вечерам садилась Ольге на колени и мурлыкала так, что заглушала телевизор.
Огонь и Искра выросли в двух рыжих, дерзких красавцев. Огонь стал хозяином двора: важный, неторопливый, с пышным хвостом. Искра оставалась проказницей, ловила бабочек, лазала по деревьям и однажды притащила в дом живого ужа, подняв переполох на всю деревню.
Забияка ушёл жить к Тоне. Та явилась в начале апреля и заявила с порога:
— Оль, отдай мне пёстрого. Тоскливо мне одной, сил нет.
— Бери, Тоня.
— А ты не жалеешь?
— Жалею, а как же. Но у тебя ему хорошо будет. Ты ж его избалуешь.
— И избалую! — гордо согласилась Тоня. — Я ему творожку каждый день, и сметанки. Пусть жирует!
И ушла, неся Забияку на руках, как сокровище.
А Алиса звонила каждый вечер. Рассказывала, что Шахта вырос, спит у неё на подушке, научился открывать дверцу шкафа и вчера принёс ей из прихожей носок, как собака. В голосе у неё звенела такая радость, что Ольга слушала, улыбалась и вытирала глаза передником.
— Бабуль, — сказала Алиса однажды. — Когда вырасту, я ветеринаром стану. Буду кошек и собак лечить. Бесплатно. Тех, у кого дома нет.
— Хорошее дело, внученька, — тихо сказала Ольга.
В мае, в тёплый ясный день, когда сад стоял в белом цвету, а над ним гудели шмели, Ольга вышла на крыльцо с ведром и остановилась.
В будке свернувшись, спала пёстрая кошка. Не Верная. Другая, помладше, худая, с поджатым хвостом. Рядом сидели два крохотных серых котёнка и смотрели на Ольгу снизу вверх огромными глазами.
— Господи, — прошептала она. — Опять, что ли?
Из дома вышел Виктор, почёсывая затылок.
— Ну, что там у тебя?
— Смотри.
Он подошёл и постоял, разглядывая кошку, котят.
— Ишь ты, — пробормотал он. — Слух по округе пошёл. «У Кузнецовых принимают, без очереди».
— Витя, мы ж не потянем. Куда нам ещё?
— Потянем, — спокойно сказал он. — Куда деваться-то.
Он ушёл в сарай, долго там гремел и вернулся с большой коробкой. Внутри лежала чистая мягкая овчина.
— Это что?
— Домик. На веранде поставим, пока подрастут, пока пристроим.
Ольга молча подошла и обняла его. Крепко, обеими руками, прижавшись щекой к жёсткой рубахе, пахнущей дымом и сеном.
— Ты у меня добрый, Витя. Золотой.
— Я практичный.
— Ага, — сказала она, и в голосе дрожал смех. — Очень практичный. Прямо жуть какой.
Утро с росой
Прошёл год, и ровно в тот день, когда Верная впервые пришла к собачьей будке, Ольга проснулась в пять утра.
Как всегда, без будильника.
Рассвет поднимался над лесом. За окном курилась роса, над речкой стелился туман, а с востока шла розовая тёплая заря. На кухонном подоконнике, свернувшись так, что не разобрать, где чей хвост, спали два рыжих кота. На печи дремала Верная, а рядом с ней пристроилась пёстрая пришелица, которую в доме назвали Находкой. Её серые котята давно разъехались по соседям.
Ольга накинула безрукавку и вышла на крыльцо.
Воздух был свежий, влажный, пах мятой и дымом. Над головой пели птицы. А на яблоне, у деревянного колышка с красной ленточкой, расцветала сирень. Вторая весна, а куст уже шёл в силу, и от него тянуло горьким нежным ароматом, как от самой памяти.
А над деревней, высоко и безмятежно, плыл тонкий голубой дым. Так пахнет только дом, в котором никому не отказывают.
