Ветеринар посмотрела на весы, потом на меня. Барсик сидел в переноске с таким видом, будто мы оба не имели к происходящему отношения.
— Прибавил, — сказала врач.
— Не может быть.

Она ещё раз проверила вес. Я достала из сумки блокнот с записями кормлений. Полные четыре недели я отмеряла еду на кухонных весах, убрала лакомства, каждую покупку сверяла с назначенным планом. В блокноте всё сходилось. На настоящих весах — нет.
По дороге домой я позвонила мужу.
— Витя, скажи честно. Чем ты его кормишь, когда меня нет?
Он не стал даже спрашивать, как прошёл приём.
— Тем же, чем ты. Из подписанного контейнера.
— А кроме этого?
— Ничем.
Я сказала, что дома поговорим, и услышала, как он тяжело вздохнул.
Мне было шестьдесят три, Виктору — шестьдесят пять. Жили мы в небольшом доме на тихой улице. Барсика взяли семь лет назад у знакомой, ещё котёнком. Он вырос серым полосатым красавцем с белой грудью, любил греться на подоконнике и провожать меня до калитки. Соседи знали его в лицо. Я даже гордилась: вот какой общительный кот, никого не боится.
За последний год он стал тяжёлым. Сначала мы шутили, что хороший кот должен быть заметен. Потом он перестал запрыгивать на старую яблоню, начал дольше умываться, сидя боком, и я решила показать его врачу. На осмотре выяснилось, что лишний вес у него вполне настоящий, а не только широкая кость, как любил говорить Виктор.
Врач составила для него план, объяснила, как менять кормление, назначила контроль. Про голодание я тоже спросила — мне казалось, день без еды быстро исправит дело. Она остановила: с котом так поступать нельзя.
Я всё выполнила. Даже пакет с сухим кормом переставила в шкаф, куда муж обычно не заглядывал. Сама себе объясняла, что так удобнее хранить. На самом деле ждала, что однажды поймаю Виктора возле открытой дверцы.
Он Барсика любил и прежде иногда клал ему лишний кусочек. Отрицать это было бессмысленно. Но после первого приёма обещал соблюдать назначения, и теперь злился, что я ему не верю.
— Ты со мной разговариваешь, как с мальчишкой, который конфеты прячет, — сказал он дома.
— Тогда объясни, откуда вес.
— Я не знаю.
— Очень удобно.
Он ушёл в мастерскую, устроенную в пристройке к дому. Кот тем временем выпил воды, посидел у двери и попросился наружу. Я открыла, почти не глядя.
Через два дня зашла к соседке за своей большой формой для запекания. Мария жила через один дом, мы обменивались то инструментами, то посудой. Она была во дворе, высаживала цветы в длинный ящик.
— На веранде возьми, — сказала. — На стуле лежит.
На веранде я увидела не только форму. Под стулом стояла синяя миска, а рядом лежал знакомый серый хвост. Барсик доедал что-то пахучее и совершенно не собирался смущаться.
— Маша, это ты его кормишь?
Она обернулась с маленькой лопаткой в руке.
— Иногда. Приходит, так просит! Ты что, не знала?
Я присела к миске. Внутри оставалась еда, которую мы дома больше не давали.
— Он у нас по назначению врача питается. Я месяц мучаюсь, а он у тебя обедает.
— Господи, так ты бы сказала! Я же не каждый день. Только когда сам заглянет.
Из-под стула показалась полосатая голова. Кот посмотрел на нас, облизнулся и ушёл между цветочными ящиками. Ни одной из нас он ничего объяснять не собирался.
Дома я торжественно объявила, что преступник найден. Виктор спросил, Мария ли называла его преступником или я.
Я осеклась. Пришлось сказать:
— Я зря тебя обвиняла.
— Зря.
— Но ты раньше подкармливал.
— Раньше. Ты спросила про сейчас.
Извинение получилось со второй попытки. Он выслушал, кивнул и предложил позвонить врачу: выяснить, как теперь быть с планом, а не урезать коту ужин за чужой обед.
С Марией мы договорились, что она больше ничего не кладёт в миску. Ветеринар напомнила про общий рацион и спросила, куда ещё кот ходит. Я ответила, что обычно недалеко. Произнося это, уже понимала, насколько мало знаю.
В тот же вечер Барсик, не получив привычного угощения на веранде, направился к дому Николая Петровича. Тот сидел у открытой двери и чистил картошку. Увидел кота, улыбнулся и поднялся со стула.
Я стояла у своей калитки, в руках держала лейку. Было неловко кричать через улицу, но ещё неловче — смотреть, как сосед ставит на ступеньку блюдце.
— Николай Петрович, подождите!
Он выпрямился.
— Что случилось?
Я объяснила. Он слушал внимательно, потом посмотрел на блюдце.
— Так я понемногу. Он ведь с утра ничего, наверное?
— Он с утра дома поел.
— А ко мне часов в десять пришёл.
— Вот именно.
Соседу было семьдесят шесть. После смерти жены он жил один. Сын приезжал по выходным, привозил продукты, иногда забирал отца на несколько дней. Я знала всё это, но не знала, что мой кот каждое утро сидит на его стуле у открытой двери.
— Я думал, он ко мне привык, — сказал Николай Петрович.
Прозвучало так, будто я пришла отбирать у него Барсика вместе со стулом.
Я стала объяснять, что привыкнуть можно и без еды, но слова получились какие-то холодные. Сосед унёс блюдце, а кот проводил его взглядом и побежал дальше.
Следующим утром я закрыла дверь и не выпустила Барсика. Мы с Виктором заранее приготовили ему место у окна, достали игрушки, освободили верх низкого комода, куда он мог забираться без большого прыжка. Он ходил за мной и возмущался. Мне приходилось то отвечать ему, то напоминать себе, что иначе мы снова не поймём, чем он питается.
К полудню я нашла в ванной размотанный рулон туалетной бумаги. По белой дорожке Барсик уже проследовал в коридор.
— Мстит, — сказала я.
Виктор поднял кота с края бумажной кучи и переставил на пол.
— Вчера он здесь мячик гонял. Ты сама его в ванную закатила.
Мячик действительно лежал под ванной. Я достала его шваброй, и Барсик тут же бросился следом. Пока я собирала бумагу, муж присел в дверях и покатал мячик туда-сюда. Кот с неожиданным для своей комплекции проворством устроил засаду за тазом. Просто запереть дверь оказалось куда проще, чем придумать, что делать целый день дома.
Потом я сфотографировала его и отправилась по соседям.
На третьей калитке меня спросили:
— Пропал?
— Нет. Дома сидит.
Женщина внимательно посмотрела на меня, потом на экран. Пришлось объяснить, зачем я обхожу улицу с фотографией вполне благополучного кота.
Выяснилось, что ещё Барсик заходил к Роману, который ремонтировал велосипеды в гараже. Роман был уверен, что у серого нет хозяев: ошейника не было, а есть просил очень убедительно. Я удивилась, как мы умудрились за столько лет не познакомиться, живя так близко. Он удивился, что Барсик — это тот самый кот, которого Виктор иногда зовёт из нашего двора.
— Я думал, у него Борис кличка. Вы кричите, он не идёт.
— Он и на Барсика не всегда идёт.
— Я у женщины в жёлтом плаще спрашивал весной, чей он, — добавил Роман. — Она сказала, по всей улице ходит.
Жёлтый плащ был у меня. Я вспомнила: спешила за автобусом, а какой-то мужчина окликнул из-за забора и показывал на кота. Я отмахнулась, что он здесь всё знает, не потеряется. Мужчина спрашивал одно, я отвечала про другое. Роман тогда только снял этот гараж и никого ещё не знал.
Мы постояли у гаража и наконец рассмеялись. После двух дней обиды на мужа, на соседей и даже на кота мне стало чуть легче.
Роман показал пакет корма. Отсыпал, по его словам, совсем немного. То же самое говорила Мария. То же — Николай Петрович. Я вернулась домой и записала в блокноте четыре кухни, считая нашу. Рядом с каждой стояло это замечательное слово: «немного».
Виктор изучил список.
— У него жизнь интереснее моей.
Барсик в это время лежал на спинке дивана, положив голову мужу на плечо. Виктор погладил его между ушами, потом посмотрел на меня.
— Только не говори, что он нас обманывал. Мы сами выпускали и не интересовались.
Я уже собиралась сказать именно это, про хитреца с четырьмя адресами. Пришлось закрыть рот.
На следующий день Николай Петрович подошёл к нашей калитке. Спросил, не заболел ли кот: второй день не приходит.
Я пригласила его во двор. Барсик сидел за сетчатой дверью и наблюдал. Увидев соседа, подошёл ближе, потерся щекой о косяк.
— Вот он, — сказала я. — Всё в порядке. Мы пока дома его держим, с врачом разбираемся, как дальше.
Николай Петрович кивнул, но уходить не спешил. Я спросила, не хочет ли он посмотреть Викторов новый стол в мастерской. Они когда-то работали на одном предприятии, хоть и в разных цехах. Сосед оживился: стол как раз видел через окно и собирался спросить про крепление.
Через десять минут они спорили, куда лучше переставить лампу. Я ушла на кухню, а кот лёг на пороге мастерской так, что обоим пришлось его обходить.
Сразу легко не стало. Барсик по привычке требовал выпустить его, особенно около десяти. Я ловила себя на желании сунуть ему добавку, только бы перестал смотреть в глаза. Оказалось, соблюдать собственные слова гораздо труднее, чем обвинять мужа в слабости.
Мы ещё раз обсудили с врачом питание и занятия, ходили на проверки. Виктор стал переделывать часть крытой веранды под защищённое пространство для кота. Денег на готовую конструкцию нам было жалко, зато материалы оставались после ремонта. До окончания работ самовыгул мы не возвращали. Я не обещала, что Барсик полюбит новый порядок за три дня, и перестала требовать этого от него взглядом.
Мария однажды принесла нам рассаду и спросила, нельзя ли ей просто иногда гладить кота. Как будто для этого прежде требовалось заплатить кусочком еды. Мы открыли дверь в комнату, и Барсик сам вышел к ней, обнюхал туфли, подставил голову. Потом ему надоело, и он ушёл. Мария осталась пить кофе.
На следующем контрольном приёме вес наконец немного снизился. Я обрадовалась так громко, что женщина в коридоре подумала: нам сообщили что-то невероятное. До нужного состояния было ещё далеко. Врач оставила нам дальнейший план, а я убрала блокнот в сумку без привычного желания кому-нибудь немедленно предъявить доказательства.
Дома у калитки ждал Николай Петрович. Держал в руках старый деревянный ящик.
— Виктор обещал посмотреть, можно ли дно укрепить. Для инструмента хочу оставить.
Я впустила его. Из дома донеслось недовольное мяуканье: мы вернулись, а кота ещё не выпустили из переноски. В доме я открыла дверцу, Барсик вышел, потянулся и направился за соседом в мастерскую.
Николай Петрович остановился, чтобы не задеть его ящиком. Потом наклонился к серой голове.
— А, и ты здесь. Ну пойдём, посмотрим.
В этот раз в руках у него не было ничего съедобного.












