Подруга принесла мне крем в подарок. Потом попросила позвать моих знакомых

— Человек пять хотя бы соберёшь? — спросила Наташа.

Я держала телефон у плеча, старалась одной рукой достать из шкафа чашки. Она должна была прийти через час, я ждала. Накануне договорились посидеть у меня, потом сходить пройтись, если не будет дождя.

— Куда соберу?

Две женщины средних лет разговаривают под узким козырьком старой двери во время осеннего дождя, без зонтов

— Ну к тебе. Маленькую встречу сделаем. Я всё привезу, покажу. Тебе подарок будет как хозяйке.

Я поставила чашку обратно.

— Наташ, мы же вдвоём собирались.

— Можно и вдвоём. Только я думала, вдруг девочкам интересно. Ты спроси на работе. Или номера дай, я сама напишу, тебе хлопот никаких.

На работе у меня не было девочек. Были взрослые коллеги, которых я знала девятый месяц и пока не приглашала к себе даже просто на чай. Давать их номера для чужого предложения не собиралась. Но почему-то вместо ясного отказа сказала:

— Сегодня уже поздно звать.

Наташа согласилась, предложила тогда в следующие выходные. Я ответила, что подумаю, и поняла: наш сегодняшний вечер только что получил продолжение, которого я не хотела.

Мне пятьдесят три. Переехала из Кременчуга в Полтаву из-за работы: в другом отделении освободилось место, я давно хотела попробовать, решила не откладывать. С мужем развелась задолго до переезда, взрослая дочь жила в другом городе. Не бежала от большой беды, не начинала жизнь с пустой сумкой. Приехала с вещами, знакомой профессией и уверенностью, что остальное постепенно устроится.

Работа устроилась. Квартиру сняла удобную, до остановки недалеко. Нашла парикмахера, магазин, врача для обычных вопросов. Только выйти вечером оказалось не с кем.

Старые подруги оставались в телефоне. Мы созванивались, смеялись, обсуждали своё, но на простое «пойдём, пока погода хорошая» ответить присутствием не могли. У коллег имелись семьи, местные друзья, привычный порядок. Я не была для них нежеланным человеком. Просто никто не знал, что у меня вся суббота свободна и можно позвонить без особого повода.

Наташа оказалась первой, кто так позвонил.

Познакомились на общей прогулке, которую устраивали знакомые знакомых. Небольшая компания, без взносов и обещаний кому-нибудь изменить жизнь. Прошли по городу, кто-то ушёл раньше, кто-то захотел чаю. Я остановилась посмотреть на старую дверь с красивой ручкой, Наташа тоже задержалась. Сказала, что всегда разглядывает такие вещи и всем мешает идти. Я засмеялась: значит, хоть сегодня не одна.

Ей было пятьдесят шесть. Невысокая, подвижная, светлые волосы, быстрый голос. Умела заметить, что человек остался с краю разговора, повернуться, спросить. Не делала из этого благодеяния. Просто находила место рядом, и мне впервые за долгое время не пришлось придумывать, как незаметно уйти, пока остальные обсуждают то, чего я не знаю.

Потом обменялись телефонами. Наташа написала через два дня, предложила пройтись после работы. Я согласилась слишком быстро, потом специально не отправляла следующее сообщение минут пять: казалось, со стороны видно, как сильно я обрадовалась.

Встречались по выходным, несколько раз ходили в кино, однажды вместе выбирали мне лампу. Она знала места, куда сама я ещё не добралась. Я тоже кое-что предложила: выставку, которую заметила по дороге, кафе, где подавали хороший несладкий пирог. Иногда планы не совпадали, спокойно переносили.

Однажды нас застал дождь. Мы спрятались под узким козырьком, стояли боком, чтобы поместиться обе. Наташа полезла за зонтом, обнаружила, что оставила в другой сумке, и начала смеяться. Я тоже забыла свой. До остановки было недалеко, но идти сразу не хотелось: дождь лил так, что вода отскакивала от тротуара.

Пока стояли, рассказала, как неуютно было в первую неделю на новом месте. Даже чай пила из маленькой дорожной чашки, потому что обычную посуду не сразу распаковала. Дочь по телефону советовала всё разложить и почувствовать себя дома, а мне хотелось сначала почувствовать, потом раскладывать.

Наташа кивала. Сказала, что когда после развода осталась в прежней квартире, наоборот, хотела поменять всё до последней ложки, хотя дело было вовсе не в ложках. Мы говорили негромко, иногда прерывались, пропуская людей под козырёк. Я впервые рассказала местному человеку что-то, что не относилось ни к работе, ни к цене квартиры.

Потом дождь ослаб, мы пошли к остановке. Наташа придержала меня за локоть возле глубокой лужи. Ничего особенного, просто заметила, что я отвлеклась. Такие маленькие вещи потом труднее всего объявить несуществовавшими.

Про свою работу Наташа сказала почти сразу: продаёт косметику, работает с постоянными клиентами, проводит небольшие встречи. Я кивнула. У каждого своё дело, не видела причины насторожиться. В нашем общении она была не только продавцом, а я не только возможным покупателем. По крайней мере, мне так казалось.

Крем принесла через месяц после знакомства. Небольшая коробочка в простом пакете.

— Тебе, попробуй. Я подарить хочу.

Я удивилась, поблагодарила. Спросила, не нужно ли что-нибудь взамен. Она махнула рукой: нет, подарок. Я положила в ванной, пользовалась иногда. Ничего особенного не рассказывала: мне подошёл, но обсуждать каждое утро не хотелось.

Наташа несколько раз спрашивала, понравился ли. Я отвечала да. Потом она прислала фотографии других средств, сказала, что могу выбрать, если захочу. Поблагодарила, покупать пока ничего не стала. Дома достаточно своего, на спонтанные наборы тратить не собиралась.

Она не обиделась. Мы поехали смотреть выставку, потом ели пирог, спорили, какая из маленьких картин лучше. Этот день я особенно хорошо запомнила: ни одного рабочего предложения, много обычных разговоров. Потому и следующую просьбу позвать знакомых сначала попыталась представить случайным неудачным поворотом.

Когда Наташа пришла, я уже накрыла на двоих. Она принесла печенье и большую сумку. Поставила возле стула, начала снимать пальто.

— Я кое-что взяла, — сказала. — Только посмотрим, без обязательств.

— Наташ, я сегодня не хочу смотреть.

Она обернулась. В голосе у меня получилось больше твёрдости, чем ожидала сама.

— Хорошо. Потом.

Мы сели пить чай. Первые минуты обе старались говорить непринуждённо. Я спросила про её сестру, она рассказала, потом мы обсудили фильм. Казалось, неприятное уже прошло.

На середине разговора Наташа вспомнила, что такой крем, как подарила, скоро будут заказывать дороже. Сказала не как объявление, а как полезную весть для своей. Мне стало досадно: пришлось снова отказывать, хотя я думала, что уже отказала.

— Я не собираюсь его покупать.

— Совсем? Ты же говорила, понравился.

— Понравился. Но это не значит, что сейчас нужен ещё.

Она кивнула, помешала чай.

— Просто я подумала, ты поддержишь.

Я посмотрела на неё. Вот это слово оказалось труднее всего. Не заказать крем — понятное решение. Не поддержать человека, которому рада, уже выглядело как что-то плохое.

— А если не куплю, мы не пойдём гулять? — спросила я.

Наташа отставила чашку.

— Ира, ну зачем так? Я же не заставляю.

— Не заставляешь. Только мне теперь неловко каждый раз говорить нет.

Она ответила, что не умеет читать мысли. Если нельзя предложить знакомому то, чем занимаешься, кому тогда предлагать? Я сказала, что можно один раз. Но когда я отказалась, не хочется потом объяснять ещё и цену, и отсутствие потребности, и меру своей дружбы.

После этих слов стало тихо. Я испугалась, что перегнула, начала было смягчать: может быть, просто не сегодня. Остановилась. Отложенный отказ опять превратился бы в надежду на следующий раз.

Наташа спросила, считаю ли я, что она общается со мной только ради заказов. Смотрела прямо, ей действительно было неприятно.

— Не знаю, — честно ответила я. — Раньше не думала. Сейчас начала.

Она долго объясняла, что работа занимает много места в её жизни, что многие клиентки стали близкими знакомыми, что искренне делится тем, что нравится самой. Я слушала. Не всё было оправданием. Я видела, как она воодушевляется, обсуждая своё дело, как помнит чужие предпочтения. Ей правда нравилось заниматься этим.

Мне не нравилось, что теперь за моим чаепитием появлялась работа, на которую я не соглашалась.

Про контакты сказала отдельно. Чужие номера не передам. Звать людей на встречу, не объяснив заранее, что это продажа, тоже не буду. Наташа ответила, что и не просила скрывать. Я согласилась: не просила. Значит, хотя бы здесь не надо было обвинять её в том, чего она не говорила.

Но от встречи отказалась всё равно. Не хочу устраивать дома презентацию. Не потому, что не доверяю, не потому, что товары плохие, не потому, что мне мало подарили. Просто не хочу.

— А крем? — спросила Наташа.

Я замерла, приготовилась услышать, что подарок теперь что-то значит.

— Подарок остаётся подарком, — сказала она. — Я не забираю обратно.

От облегчения чуть не пообещала купить что-нибудь небольшое. Удержалась. Поблагодарила ещё раз, предложила долить чаю. Она отказалась, сказала, что ей уже пора. Время для прогулки ещё было, дождь не начался. Я проводила, не уговаривая остаться ради доказательства, что мы всё-таки подруги.

Когда закрыла дверь, увидела на столе вторую чашку и не смогла сразу убрать. Самое обидное было даже не в креме. Я успела рассказать дочери, что у меня появилась подруга. С удовольствием произносила это вслух, как будто город наконец перестал держать меня на расстоянии. Теперь хотелось срочно забрать свои слова назад, пока никто не спросил, как мы провели выходные.

Сначала поговорила с дочерью. Она спросила, как наш чай с Наташей, и я ответила, что посидели нормально. Потом поняла, что уже начинаю поддерживать красивый рассказ, где переезд удался целиком, включая новых близких людей.

— Не совсем нормально, — поправилась я.

Дочь спросила, что случилось. Рассказала коротко, без вывода, что все вокруг меня используют. Она сначала сказала, что надо было сразу предупредить. Я объяснила: предупреждала, просто думала, что одного раза достаточно. Мы немного поспорили, потом дочь призналась, что сама не любит повторять отказ и тоже иногда соглашается, лишь бы уже перестали спрашивать.

От этого стало легче, хотя она не была рядом и не могла выйти со мной на следующий день. Я спросила про её дела, дослушала ответ. Не требовалось превращать каждый наш разговор в проверку, хорошо ли мама устроилась в другом городе. Можно было сегодня устроиться не во всём хорошо и всё равно не жалеть о своём решении.

Вечером позвонила старой подруге Оле. Та выслушала, сказала, что понимает, почему неприятно. Потом спросила, чего я сама хочу от дальнейшего общения. Я ответила: чтобы можно было просто гулять.

— Ты ей сказала?

— Сказала. Но как-то сердито.

Оля не стала советовать вычеркнуть Наташу навсегда или купить один крем ради мира. Рассказала, что недавно тоже отказала знакомой в рабочей просьбе и теперь не знает, встретятся ли ещё. Мне помогло не решение, а сама возможность побыть расстроенной без немедленного приговора человеку.

На следующий день написала Наташе. Коротко: мне было хорошо общаться, хочу и дальше встречаться, но без предложений купить и без просьб собрать клиентов. Это касается и домашних посиделок, и прогулок. Если ей подходит, в следующее воскресенье можно пройти по нашему обычному маршруту.

Она ответила через несколько часов: посмотрит по времени, сейчас много дел. Я написала «хорошо» и убрала телефон. Больше не предлагала пять других дней, чтобы найти хотя бы одну возможность. Наташа знала, чего я хочу и когда свободна.

Воскресенье наступило без договорённости. Я всё утро ждала сообщения, хотя обещала себе не ждать. К обеду оделась, вышла одна. Дошла до знакомой улицы с красивой дверью, остановилась. Ручка всё ещё была на месте, только возле порога поставили горшок с сухими ветками. Я посмотрела и пошла дальше.

Одиночество не прошло от удачно сказанного отказа. Я сердилась, грустила, иногда уговаривала себя, что могла бы потратить немного и ничего страшного бы не случилось. В другой момент хотелось объявить все наши прогулки расчётом, чтобы не жалеть. Но помнила выставку, лампу, Наташин смех. Не умела разделить человека на настоящее и ненастоящее одним движением.

На работе коллега попросила прислать фотографию той лампы. Я показала, рассказала, где нашли. Наташу из истории не вычеркнула. Она действительно помогала выбирать, терпеливо держала коробку, пока я в третий раз уточняла размеры. Это осталось правдой, даже если мы больше не встретились.

Через две недели увидела объявление о небольшой встрече в библиотеке, пошла. Никто не обещал дружбы, просто обсуждали книгу. Я сначала молчала, потом ответила на вопрос, поспорила с женщиной напротив. После встречи мы вместе прошли до остановки. Не обменялись тут же всем личным, не договорились видеться каждую субботу. Зато я вышла из дома не только затем, чтобы ждать возвращения одного человека.

Наташа написала в конце месяца. Спросила, как дела, рассказала, что у сестры всё наладилось. Потом прислала фотографию той самой двери: на ней начали что-то чинить, ручку сняли.

Я долго смотрела на снимок. Ждала, не появится следом картинка с товаром. Не появилась.

Ответила, что надеюсь: ручку вернут. Наташа прислала грустный смешок, написала, что тоже. Мы немного поговорили, без приглашений и без решения всей нашей дальнейшей жизни.

На следующее воскресенье я уже собиралась снова в библиотеку. Не отменила, когда Наташа спросила, свободна ли. Сказала, куда иду, предложила, если хочет, встретиться потом возле остановки и немного пройтись.

Она ответила, что напишет ближе к делу. Я не стала освобождать весь день. Положила в сумку книгу, которую дочитала накануне, с двумя закладками возле особенно понравившихся страниц. Проверила зонт, пошла готовить ужин. Можно было ещё надеяться на обычную прогулку и при этом не отдавать ей всё пространство впереди.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий