На курсах рисования рядом села бывшая начальница. Я чуть не ушла

Елена Петровна уже сняла пальто и стояла возле стола, когда я вошла. Увидела меня, улыбнулась с привычным облегчением:

— Вера, как хорошо. Хоть кто-то знакомый.

Я остановилась в дверях с папкой под мышкой. За её плечом виднелся мой стул, у окна. Я ходила четвёртый раз и успела решить, что это моё место: слева свет, справа никто не задевает локтем, удобно смотреть на то, что поставили рисовать.

Две женщины средних лет самостоятельно рисуют акварель за общим столом вечерней студии, впереди синий кувшин и груши на листе

Теперь на соседнем стуле лежала её сумка.

Мне пятьдесят два. Елене Петровне пятьдесят восемь. Три года назад она сообщила мне, что наша совместная работа закончилась. Отдел сокращали, перестраивали, часть обязанностей раздавали оставшимся. Я попала в число тех, кому пришлось уходить.

Одиннадцать лет до этого мы работали рядом. Она руководила, я занималась заказами и документами. Не дружили, не ходили друг к другу домой, но знали привычки, время обеда, семейные новости, которыми люди обмениваются между двумя рабочими вопросами. Мне казалось, после одиннадцати лет уход будет хотя бы человеческим.

Она сказала: не переживайте, найдёте что-нибудь попроще, вам спокойнее будет.

Я помнила не все слова разговора. Эти — помнила.

Новую работу нашла не сразу, потом устроилась в другой небольшой отдел, разобралась, привыкла. Там никто не считал, что мне обязательно нужно попроще. Но даже когда всё наладилось, я иногда слышала ту фразу, берясь за новую задачу. Словно Елена Петровна заранее стояла рядом и знала, что у меня опять не получится.

В день нашей встречи я до обеда разбирала чужую путаницу в заказах. Позвонила, уточнила, нашла, где перепутали две позиции, поправила своё. Коллега поблагодарила, мы пошли обедать. Обычная работа, которую делаю достаточно хорошо. Вечером возле знакомого лица всё это куда-то исчезло, хотя папка с законченными делами осталась в сумке рядом с красками.

Нельзя было сказать, что все одиннадцать лет мы терпели друг друга. Когда заболела моя мама, Елена Петровна помогла передвинуть график, нашла, кому передать срочное. Я была благодарна. В другой раз заступилась за наш отдел, когда пытались переложить чужую ошибку. Умела быстро понять, что происходит, принять решение, не спрятаться за чужую спину.

Именно поэтому её слова потом так больно задели. Я ждала от человека, которому доверяла, совсем другого взгляда. Не обещания сохранить мне место вопреки всему. Хотелось услышать, что моя работа была нужна, что случившееся не отменяет сделанного. Вместо этого предложили жизнь попроще, словно я наконец получала подходящий размер.

Когда рассказала Алексею, он стал перечислять, что я умею. Я сердилась: не надо сейчас доказывать. Он замолкал, я обижалась на молчание тоже. Несколько месяцев мы так и ходили по кругу. Потом появилась новая работа, разговоры стали реже. До рисования мне казалось, что уже совсем перестала ждать от Елены Петровны другой последней фразы.

На рисование пришла без больших целей. Всегда нравились краски, в детстве любила, потом забросила. В объявлении предлагали вечерние занятия для взрослых начинающих. Я записалась, купила то, что нужно, три раза честно рисовала кривую посуду и листья. Уходила уставшая, довольная тем, что ошиблась на бумаге и ничего страшного не произошло.

На четвёртый раз у моего стула стояла бывшая начальница.

— Вы давно здесь? — спросила она.

— Несколько занятий.

— Я первый раз. Поможете разобраться?

Можно было ответить, что преподаватель сейчас всё объяснит. Я кивнула. Поставила папку, показала, где берут воду, куда положить пальто, что удобнее приготовить заранее. Даже сходила за второй банкой, хотя она ничего ещё не просила.

Наша преподавательница Ольга, женщина лет тридцати шести, принесла синий кувшин и две груши. Поставила, передвинула лампу, попросила всех посмотреть, откуда падает свет. Я села, достала карандаш.

Елена Петровна открыла краски, нахмурилась.

— Вера, тут какой синий лучше?

Я показала, что пробовала в прошлый раз. Она попросила посмотреть, не слишком ли много воды. Я наклонилась. Потом ей понадобилось ещё кое-что, потом показалось, что стул стоит неудобно. Я подвинула свою папку, пропустила, помогла устроиться.

Когда Ольга подошла к нам, у Елены Петровны на листе уже появился кувшин. У меня — несколько линий и мокрый след возле края.

— Вера, вы почему не начинаете? — спросила преподавательница.

— Сейчас.

Она предложила не бояться первой формы, показала на кувшин, ушла к другому столу. Я смотрела на свой пустой лист. Снова проводила вечер рядом с Еленой Петровной так, чтобы ей было удобнее. Только теперь никто не платил мне за рабочие задачи. Я сама заплатила, чтобы прийти и делать своё.

На перерыве вышла в коридор. Достала телефон, посмотрела время. Можно было сослаться на срочное дело, уйти, потом записаться в другую группу. Никто не запретит, ничего не доказывает, просто выберу комфорт.

И всё-таки не хотелось отдавать ей это место. Не стол у окна даже. Те полтора часа, в которых я пока не была ни опытной сотрудницей, ни плохой уволенной, ни человеком, который должен подтвердить, что ещё способен.

Елена Петровна вышла следом.

— Здесь так непривычно, — сказала она. — Все уже умеют, я одна сижу.

Я чуть не ответила, что все начинающие. Потом вспомнила её кувшин и свой мокрый след.

— Я тоже сижу, — сказала. — Ещё почти ничего не нарисовала.

Она засмеялась, решив, что шучу. Мы вернулись, Ольга попросила продолжать. Елена Петровна опять повернулась ко мне:

— Вера, посмотрите, что у меня здесь растеклось.

— Попросите Ольгу, пожалуйста. Я своим займусь.

Сказала спокойно, но внутри так билось сердце, будто отказала в распоряжении на работе при всех. Елена Петровна замолчала, посмотрела на меня. Потом подняла руку, позвала преподавательницу.

Ничего не случилось. Ольга подошла, объяснила, Елена Петровна попробовала. Я начала рисовать.

За оставшееся время успела немного. Кувшин получился похож на кривую вазу, груши почти не тронула. Не стала дома срочно дорисовывать так, чтобы на следующем занятии выглядеть увереннее. Поставила папку возле шкафа, пошла ужинать.

Муж Алексей спросил, как прошло. Ему пятьдесят пять, про мою старую работу знал достаточно, чтобы вспомнить Елену Петровну без подсказки. Рассказала, кого встретила.

— Может, в другой день ходить? — предложил он.

— Может.

Он кивнул, не стал доказывать, что обязана победить страх. После ужина я открыла расписание, посмотрела. Другие дни подходили хуже. Но главное было не в этом. Мне уже нравились преподавательница, тихая комната, люди, с которыми начала здороваться. Хотелось остаться, не превращая каждый вечер в продолжение давно законченного увольнения.

В воскресенье достала краски дома. Собиралась просто посмотреть, что у меня осталось, потом поставила на стол обычное яблоко. Лист взяла небольшой, чтобы не жалко испортить. Алексей вошёл, увидел, спросил, мешает ли. Я ответила, что нет, пусть садится.

Он открыл свою книгу, я начала рисовать. Яблоко никак не становилось круглым, зато возле одного края получился красивый переход цвета. Сначала хотела позвать мужа, спросить, правда ли хороший. Потом посмотрела ещё раз и оставила себе. Мне нравилось, этого на сегодня хватало.

На подоконнике темнело, из соседней комнаты доносился тихий стук часов. Никакой Елены Петровны здесь не было. Я могла рисовать дома, могла искать другую группу, могла остаться в прежней. Каждый вариант был настоящим, не экзаменом на смелость. От этой простой возможности выбирать стало легче собирать папку на следующую неделю.

Яблоко положила обратно в вазу, рисунок оставила сохнуть. Алексей спросил, можно ли посмотреть, я подвинула лист. Он сказал, что цвет хороший. Я согласилась. Не стала сразу перечислять, где всё неверно, чтобы заранее защититься от чужой оценки.

На следующей неделе пришла немного раньше. Села на свой стул, приготовила воду, краски, лист. Елена Петровна вошла, поздоровалась, поставила сумку рядом.

— Я, наверное, опять возле вас.

— Садитесь.

Она спросила, где лежат салфетки. Я показала рукой, не встала. Елена Петровна сходила сама, принесла и мне несколько. Поблагодарила. Это оказалось неожиданно: за одну неделю мир не перевернулся, просто небольшое движение перестало быть обязанностью одного человека.

В тот вечер рисовали листья. Я смешивала цвета, ошибалась, смывала слишком тёмное. Елена Петровна молчала дольше обычного. Потом попросила подсказать, откуда взялся у меня такой зелёный.

Я посмотрела на её лист, приготовилась ответить. Вовремя заметила в себе другое желание: сейчас скажу, что пусть сама разбирается, и наконец почувствует. Она спрашивала обычную вещь. Я сама спрашивала соседку на первом занятии, никто не считал это захватом власти.

Показала на своей палитре, сказала, что смешивала. Не забрала её кисть, не стала делать за неё. Вернулась к листу, а Елена Петровна продолжила сама.

Позже Ольга попросила разложить работы, чтобы посмотреть вместе. Без мест, без победителя, просто что пробовали, где вышло иначе, чем задумывали. Мне понравился мой маленький лист у нижнего края. Остальное расплылось. Я сказала об этом, Ольга кивнула, объяснила, что можно попробовать ещё.

Елена Петровна смотрела на свои листья, почти одинаковые, слишком ровные. Призналась, что боялась испортить, поэтому всё время останавливала руку. Кто-то рядом засмеялся: у него наоборот, вовремя не останавливается. Я тоже улыбнулась. Не над бывшей начальницей, не от торжества, что теперь она слабее. Просто узнала общее неловкое начало.

После занятия мы вышли одновременно. Она задержалась у двери, спросила, можно ли немного пройти вместе. Я сказала, что до остановки можно.

Про старую работу заговорила сама:

— Вы давно оттуда ушли?

— Год назад. Решила, что хватит.

Я кивнула. Елена Петровна начала рассказывать про новые занятия, про свободное время. На минуту стало приятно говорить обычным голосом. Потом я поняла: если снова промолчу, всё неприятное останется у меня, а она уйдёт уверенная, что мы легко нашли общий язык.

— Вы тогда сказали, что мне надо попроще, — произнесла я.

Она остановилась.

— Когда?

— Когда я уходила. Вы сказали, мне спокойнее будет.

Елена Петровна посмотрела на дорогу, потом на меня.

— Я не помню точно.

Я почувствовала, как опять хочется доказать, привести весь разговор, заставить вспомнить его так же хорошо. Вместо этого ответила, что я помню. И что мне было обидно не только потерять работу, но и услышать такой итог одиннадцати лет.

Она молчала. Затем начала объяснять, как трудно тогда принимали решения, сколько было давления, как сама не понимала, что станет с отделом. Я слушала, но не соглашалась, будто всё это автоматически делало слова мягче.

— Я сейчас не про само решение, — сказала. — Про то, как вы со мной говорили.

Елена Петровна кивнула, уже медленнее.

— Наверное, хотела утешить. У меня тогда получалось плохо.

— Получилось, что я неспособная.

— Я так не думаю.

Мне хотелось спросить: а тогда думали? Но поняла, что однозначного ответа, который вернёт три года назад уверенную меня, здесь не будет. Можно ещё долго разбирать каждую фразу и всё равно не получить того прощания, которое было нужно в тот день.

Елена Петровна извинилась. Без большой речи, с неловкой паузой посередине. Я ответила, что услышала. Не сказала «ничего страшного». Не предложила сразу встретиться за чаем, чтобы ей стало легче после разговора.

На остановке подошёл её автобус. Она спросила, увидимся ли на занятии. Я ответила да. Елена Петровна поднялась, я осталась ждать свой.

Дома Алексей увидел, что я тихая. Спросил, опять что-то случилось. Я сказала, что поговорили наконец. Муж спросил, полегчало ли.

— Не знаю пока.

Он поставил передо мной тарелку, не продолжал расспросы. Я поела, достала работу с листьями. Посмотрела, нашла тот маленький зелёный у края, который нравился. История с Еленой Петровной опять заняла много места, но не весь лист.

Потом рисовали ещё несколько вечеров. Мы здоровались, сидели рядом, иногда спрашивали друг у друга простое. Я могла помочь, если хотела и успевала. Могла сказать, что сейчас занята. Елена Петровна перестала обращаться ко мне прежде, чем к преподавательнице, хотя иногда по привычке поворачивалась. Я тоже иногда начинала вставать раньше, чем успевала решить, надо ли.

Это не исчезло одним разговором. Зато теперь я замечала и успевала сесть обратно.

На одном занятии Елена Петровна попросила подержать край бумаги, пока закрепит его. Я посмотрела на своё: краска как раз должна была немного подсохнуть. Подержала. Она поблагодарила, потом предложила помочь мне, если понадобится.

Я ответила, что пока не надо. Не испытала ни гордости за великодушие, ни страха, что опять всё вернётся. Короткая просьба закончилась короткой помощью. Я осталась возле своего листа, а она возле своего. Потом позвали преподавательницу, обе послушали ответ на вопрос, который оказался одинаково непонятным.

На выходе Елена Петровна задержалась поговорить с другой женщиной. Я попрощалась, пошла одна. Не ждала возле двери, пока закончит, как бывало на старой работе перед общей поездкой. Вечерний автобус подошёл быстро, я села у окна, поставила папку на колени. До дома было время посмотреть рисунок ещё раз, но я не достала. Хотелось просто ехать и смотреть, как вдоль улицы зажигаются окна.

Однажды Ольга принесла другой кувшин, широкий, с коротким носиком. Поставила на ткань, попросила выбрать, с какой стороны будем рисовать. Мой привычный стул у окна уже заняла другая женщина, пришла раньше. Я остановилась на секунду, потом села напротив. Отсюда свет падал иначе, ручка кувшина почти пряталась.

Елена Петровна посмотрела с прежнего места, спросила, удобно ли мне. Я ответила, что попробую. Она кивнула и вернулась к своим краскам.

На новом листе кувшин снова получился кривоватым. Я наклонила голову, посмотрела, исправила одну линию и оставила другую. Сегодня успела начать вовремя. До конца занятия оставалось много минут, и они наконец были заняты тем, ради чего я сюда пришла.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий