Я спрятала Линдину лежанку перед приездом сестры

За сорок минут до приезда Тамары я перетащила собачью лежанку из гостиной в спальню. Линда пошла следом, посмотрела, как я притискиваю её подушку между шкафом и кроватью, и остановилась в дверях.

— Здесь полежишь, — сказала я. — Тут тихо.

Тихо ей было и в гостиной. А мне хотелось, чтобы сестра вошла, сняла сапоги и не успела ничего понюхать, прежде чем я предложу чай.

Песочная собака с тёмной мордой лежит на голубой подушке у кресла, две зрелые сестры в розовой блузке и тёмном кардигане разговаривают, старшая штопает носок

Муж стоял у шкафа с чистым чехлом в руках.

— Наташа, она там не помещается нормально.

— Подвинь немного кровать.

— Может, лучше лежанку обратно?

Я забрала у него чехол. На резинке ещё торчала булавка: утром я меняла её и не успела вытащить. Достала, воткнула в свою игольницу и вдруг обнаружила, что не помню, завтракала ли сама.

Тамара ехала к нам на три дня. Просто погостить, походить вместе по магазинам, посидеть вечером. Ей было пятьдесят девять, мне пятьдесят пять, но перед её приездом я по-прежнему пыталась за одно утро стать женщиной, у которой никогда не бывает грязного белья.

Линдина неприятность началась за неделю до этого. После дневного сна на чехле осталось мокрое пятно. Я удивилась: за девять лет такое случалось только в щенячестве. Решила, что мы с Толей замешкались с прогулкой. Он чинил дверцу в ванной, я ждала доставку, потом ещё отвечала на звонок.

Собака лежала рядом, вытянув задние лапы, и не выглядела так, будто собиралась куда-нибудь проситься. Я сняла чехол, вытерла пол. Вечером вышли раньше обычного.

На следующее утро пятно появилось снова. Линда проснулась, потянулась, и я увидела мокрую шерсть. Тогда уже позвонила в клинику. Нас приняли в тот же день.

Пока собирались, я ходила по квартире и повторяла:

— Ну как же ты так, Линда? Ты же у нас умница.

Толя сначала молчал, а потом сказал:

— Наташ, она спала.

Я ответила, что сама видела. Но перестала повторять про умницу.

Врач расспросила нас о прогулках, питье, прошлых болезнях, осмотрела Линду, назначила исследования. Объяснила, что непроизвольное подтекание бывает по разным причинам и по одному пятну нельзя решить, что именно случилось. Я пришла с надеждой услышать знакомое слово, получить одно простое объяснение и немедленно вернуться к прежнему порядку. Вместо этого пришлось рассказывать, вспоминать, уточнять.

— А она понимает, что делает? — спросила я.

Врач посмотрела на собаку, которая обнюхивала ножку стола.

— Во сне она этим не управляет.

Я кивнула слишком старательно. Будто меня могли заподозрить в намерении отругать больное животное.

После обследования врач подобрала лечение, объяснила уход и договорилась с нами о дальнейшем наблюдении. Толя записывал, я переспрашивала. Когда вышли, Линда долго выбирала, какую сторону дорожки обнюхать первой. Я стояла рядом и вдруг разозлилась: мы торопились, сумка сползала с плеча, впереди оставались стирка, работа, ужин.

Почти сразу стало стыдно. Собака ничего дурного не сделала. От этого почему-то захотелось ещё сильнее стиснуть зубы и никому не говорить, что я устала.

Мы начали выполнять назначения. Купили сменные чехлы, устроили Линде удобное сухое место, научились замечать то, на что врач просила обращать внимание. Воду не убирали, за мокрую подстилку не бранили. Это были понятные дела. Сложнее оказалось выдержать собственное лицо, когда в третий раз за день открываешь стиральную машину.

Толя брал часть стирки на себя. Однажды развесил чехол так, что он собрался в мокрый ком. Я расправила его и сказала:

— Ну хоть это можно сделать нормально?

Муж отпустил прищепку.

— Можно. Покажи.

А мне в ту минуту хотелось, чтобы он уже всё знал. И сам догадался, где лежит запасной, и не спрашивал, какой можно использовать, и ещё подтвердил, что я совершенно не раздражаюсь на собаку.

Он, конечно, ничего такого не подтвердил. Расправил чехол вместе со мной и ушёл разогревать ужин.

Когда позвонила Тамара, я сказала, что у нас всё хорошо. Потом добавила про Линду: так, небольшая возрастная неприятность. Слово «возрастная» выбрала сама, хотя врач не предлагала сводить всё к возрасту. Оно казалось менее постыдным, чем точное описание мокрой лежанки.

— Серьёзно? — спросила сестра.

— Разбираемся. Приезжай, ничего не меняется.

После звонка я всё-таки поменяла многое. Перестирала покрывало, хотя Линда на диван не забиралась. Протёрла батареи. Решила переставить её место подальше от стола, за которым мы будем сидеть. Потом решила, что ещё лучше убрать в спальню.

В детстве Тамара была той, кому мама поручала проверить, прибралась ли я. Она поднимала угол одеяла, заглядывала под кровать, вытаскивала оттуда носок. Сама-то она не назначала себя проверяющей. Но я запомнила её руку с этим носком гораздо лучше, чем мамины слова.

Теперь мы обе давно жили отдельно. Тамара не приходила с проверками, не водила пальцем по шкафу. Иногда говорила, что у меня уютно, и я слышала: «Сегодня ты справилась». Даже в похвале умудрялась найти отметку.

Когда я втиснула лежанку в спальню, Линда постояла и вернулась в гостиную. Легла на пол там, где раньше был её коврик. Толя посмотрел на меня. Я сделала вид, что этого не заметила.

Сестра приехала с небольшой дорожной сумкой и пакетом слив. Обняла меня, спросила, почему я такая красная. Я ответила, что варила суп.

— Ты могла не готовить. Я в дороге поела.

— А мы что, без тебя не едим?

Получилось сердито. Тамара отступила, снимая шарф, а я уже несла её пакет в кухню и думала, что вот опять: человек только вошёл, а я обиделась.

Линда подошла поздороваться, ткнулась носом в сестрину ладонь. Та погладила её по голове.

— Ну, рыжая, как ты тут?

Собака вернулась на голый пол. Тамара посмотрела вслед.

— А подушка её где?

— В спальне. Мы теперь там устроили.

Толя ничего не сказал. Это молчание раздражало меня сильнее, чем если бы он сразу рассказал всю правду.

Мы пообедали. Я два раза вставала убрать посуду, пока сестра ещё ела. Потом пошла проверить спальню: вдруг Линда всё-таки легла туда. Собака оставалась в гостиной, уснув у кресла. Я села рядом, поджав ноги, чтобы не мешать ей, и стала слушать рассказ Тамары про ремонт в её подъезде.

Через некоторое время Линда поднялась. На полу осталось небольшое мокрое пятно.

Я вскочила так резко, что ударилась коленом о стол.

— Вот! — сказала я. — Ну вот, пожалуйста.

Тамара замолчала. Толя пошёл за тряпкой, Линда отошла к двери. Мне показалось, что сестра чуть отодвинула тапок. Может, так и было: никому не хочется наступать в мокрое.

— Я же специально всё перестирала, — сказала я непонятно кому.

Потом присела возле собаки, протянула руку. Та обнюхала пальцы и отвернулась к Толе, который нёс чистую подстилку. Я почувствовала себя одновременно плохой хозяйкой, плохой сестрой и женщиной, у которой гости вынуждены смотреть на такое.

— Наташа, — сказала Тамара, — ты чего сейчас от неё хочешь?

— Ничего я не хочу.

Сестра не стала спорить. Взяла со стола свою чашку и отнесла в кухню.

Я осталась у двери. Толя спокойно убрал, постелил Линде сухое, поставил её лежанку на прежнее место. На этот раз не спросил. Я могла бы опять отнести её в спальню, но не стала.

Вечером Тамара нашла меня на балконе. Я снимала бельё, которое ещё не высохло, потому что хотела освободить сушилку для следующей стирки.

— Дай вторую прищепку, — сказала она.

Я протянула.

— Ты думаешь, я приехала смотреть, чисто ли у тебя?

— Я не думаю.

— Наташ.

От этого короткого обращения я чуть не заплакала. Тамара держала сырой чехол, и это было совсем не похоже на носок, который она когда-то вытаскивала из-под моей кровати.

— Мне самой неприятно, — сказала я. — И я ещё злюсь. Она спит, не понимает, а я стою и злюсь. Потом думаю: какая же я дрянь.

— А мне бывает неприятно вытирать за собой, когда суп разолью. Это же работа, Наташа.

— Ты сравнила.

— Не то сравнила? Ладно. Не умею я красиво. Покажи лучше, куда это вешать.

Мы расправили чехол. Я объяснила, почему нельзя оставлять угол скомканным, и впервые за неделю сказала это без раздражения.

Позже, уже за чаем, Тамара призналась, что перед моими приездами тоже устраивает уборку.

— Ты? — удивилась я.

— А что я? У меня на шкафу сумки лежат. Приедешь, увидишь, скажешь: «Том, ну куда тебе столько».

Я действительно так говорила. Не раз. Однажды даже полезла разбирать их без спросу, уверенная, что помогаю сестре избавиться от ненужного.

— Ты тогда красную убрала, — напомнила она.

— Она же вся облезла.

— А мне ручки у неё нравились. За продуктами удобно. Я её потом из того пакета достала.

— Почему не сказала?

— А чего говорить? Ты так радовалась, что у меня порядок. Я подумала: ладно, уедешь, вытащу.

Мне стало неловко. Я видела себя у её шкафа: деловая, весёлая, с полным пакетом. Тамара сидела рядом на стуле, разбирала шарфы и в какой-то момент перестала отвечать. Я тогда решила, что она просто устала.

— Прости, Том. Я больше не полезу.

— Не лезь, — охотно согласилась сестра. — Я лучше сама тебе дам, если что-нибудь не нужно будет.

Это прозвучало обыкновенно. Без торжественного примирения. Тамара налила себе ещё чаю, а я заметила, что у неё на манжете разошёлся шов. Уже открыла рот предложить немедленно зашить и закрыла. Можно было спросить завтра. Сестра приехала ко мне, а я всё время пыталась найти то, что нужно срочно исправить.

Мы обе замолчали. Из гостиной донёсся скрип: Толя устроился в кресле, Линда возилась на своей подушке. Сестра посмотрела туда.

— Если здесь где-то мокро, ты мне просто скажи, чтобы не наступила. Я помогу убрать, если надо. Только не надо всё прятать, а потом на нас сердиться.

— Я на тебя не сердилась.

Тамара приподняла бровь. Я вздохнула.

— Сердилась. Ещё до того, как ты приехала.

Тамара достала сливу из миски, повернула в пальцах.

— А ты скажи в следующий раз: Томка, я сегодня без сил. Поедим бутерброды.

— Ты же их не любишь.

— С колбасой не люблю. С сыром ем.

Я этого не помнила.

На следующий день мы всё-таки пошли по магазинам. Раньше я собиралась отказаться: как можно гулять, когда дома больная собака и столько дел? Толя напомнил, что он тоже дома, всё знает и в состоянии позвонить врачу, если что-то изменится. Я оставила ему нужные записи и почти у двери вернулась за платком.

Линда лежала на боку. Муж сидел рядом с разобранной полкой, которую наконец решил прикрутить. Она открыла один глаз на звук моих шагов и снова закрыла.

Я поцеловала Толю в щёку.

— Чехлы на нижней полке.

— Я знаю.

— Знаешь, — согласилась я и вышла.

Мы с Тамарой купили ей обычные тёмные брюки. Она долго сомневалась, не слишком ли они свободные, а я впервые не сказала, что ей обязательно нужно поменьше. Просто подождала возле примерочной. Потом мы сидели в кафе и спорили, кто из нас в детстве разбил зелёную сахарницу. Каждая помнила виноватой другую.

Дома один чехол висел на сушилке, другой лежал под собакой. Толя сварил макароны и забыл посолить. Мы посолили в тарелках.

После ужина Тамара достала из сумки носок и села штопать. Линда поднялась со своей подушки, приблизилась и положила тёмную морду ей на колено. На песочной шерсти за ухом торчала смешная прядь. Сестра погладила её, потом убрала руку, чтобы вдеть нитку. Собака подождала немного и пошла к Толе, который собирался гулять.

— Она всегда так, — сказала я. — Проверяет, кто занят чем-то интересным.

— Понятная женщина.

Пока муж одевался, Линда стояла у его ботинок, переступая с лапы на лапу. Потом принесла мягкий мяч. Гулять с ним мы не ходили, и Толя, как обычно, попросил оставить его дома. Собака выпустила мяч, тот покатился под стул. Сестра наклонилась достать.

— Не надо, Том. Вернётся — сама вытащит.

В эти дни я смотрела на Линду и прежде всего искала мокрую шерсть, пятно, повод заняться уборкой. А она всё это время ещё и спала после прогулки, выбирала место поближе к людям, приносила неподходящий мяч. Я успела почти забыть, как смешно у неё подпрыгивают висячие уши, когда она трусит за Толей к двери.

Лечение продолжалось и после отъезда сестры. Я отмечала изменения для врача, мы приходили на контроль, обсуждали, как Линда себя чувствует. Со временем мокрые пятна стали появляться реже. Я радовалась этому, но больше не устраивала собаке молчаливый экзамен каждое утро.

Раздражение тоже не исчезло навсегда. Иногда я уставала от стирки и просила Толю заняться ею сегодня. Иногда он просил меня. Мы могли хотеть чистый пол, выходной без уборки и при этом заботиться о Линде. На кухню, где раньше ей и так не разрешали крутиться у плиты, мы её по-прежнему не пускали, когда готовили. Новая болезнь не требовала отменить весь домашний порядок.

Через две недели Тамара прислала фотографию: её покупки стояли на полу в той самой красной сумке. Я увеличила снимок. Ручки действительно выглядели удобными.

Линда проснулась, подняла голову и тяжело потянулась, сдвинув свою подушку. Та теперь снова лежала у кресла. Я носком тапка поправила загнувшийся край.

Потом позвонила сестре спросить, не натирают ли новые брюки в поясе. Из кухни Толя крикнул, что чай готов, и я сказала Тамаре:

— Подожди минутку. Я чашку возьму и сяду.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий