Я перестала звонить подруге первой. Ирина тоже не позвонила

На пятый день я проверила, не отключён ли звук. Не был отключён. На восьмой решила, что Ирина заболела, и уже набрала половину сообщения, но стёрла. Если заболела, могла бы сказать. На двенадцатый пожаловалась Василию:

— Вот не позвоню сама — и никому не нужна.

Он снял очки, посмотрел на меня поверх газеты.

Две зрелые подруги беседуют за столиком кафе: женщина в бежевом пальто слушает женщину в зелёной вязаной шапке и бордовом пальто, перед ними чашки кофе

— А она знает, что ты не звонишь?

— Конечно знает. Раньше каждый день разговаривали.

— Я не это спросил.

Я отвернулась. Объяснять мужу двадцать семь лет женской дружбы мне не хотелось. Ему было пятьдесят девять, мне пятьдесят шесть, Ирине пятьдесят семь. Взрослые люди, сами должны понимать, когда другой устал постоянно проявлять инициативу.

Сначала решение показалось лёгким. Я открыла список вызовов и увидела, что почти все последние разговоры начинались с меня. Ирина отвечала, иногда не сразу, но перезванивала. Я почему-то не засчитала это как её звонки. Перезвонить — значит откликнуться, а не захотеть услышать.

Мы познакомились, когда наши дочери были маленькими. Ждали у одной двери, потом начали гулять вместе. За эти годы я знала, где у Иры запасные ключи, какую рыбу не ест её муж, почему она не любит ноябрь. Она помнила, что мне нельзя дарить крем с сильным запахом, и ни разу не забыла спросить, как прошла важная для меня встреча.

Теперь мне казалось, что все эти мелочи давно закончились. Осталась одна я с телефоном.

Я не объявляла об обиде. Не хотела выпрашивать внимание. Просто перестала звонить и стала ждать. Представляла, как Ирина наберёт номер и спросит: «Аня, ты куда пропала?» Сначала отвечу спокойно, потом скажу, что мне тоже хочется быть кому-то нужной. Она поймёт, удивится, может быть, даже обидится на мои подозрения.

Этот разговор я провела в голове раз двадцать. Настоящего всё не было.

В свободные вечера я успела перебрать одежду, дочитать книгу, которую месяц не могла закончить, и несколько раз поссориться с Василием из-за пустяков. Дочь Катя позвонила в воскресенье. Я рассказала ей про Ирину.

— Мам, может, она занята?

— Месяц?

— Ты же говорила, две недели.

— Скоро будет месяц.

Катя помолчала. Потом сказала, что ей надо готовиться к рабочей встрече, и мы закончили разговор. Я подумала: вот и дочь тоже. Не то чтобы бросила, просто у всех всегда есть что-то важнее.

После этого стало особенно обидно. Я приготовила ужин на двоих, ела без аппетита, а Василий похвалил запеканку. Я ответила, что она пересолена. Он попробовал ещё и сказал: по-моему, нормально. Почему-то именно это чуть не довело меня до слёз.

Прошло четыре недели. Ничего ужасного за них не случилось. Ирина не появилась ни с просьбой, ни с извинением, ни с любопытством. Иногда была в сети. Это почему-то казалось самым обидным: телефон держит в руках, а мне не звонит.

В четверг я поссорилась с Катей. Она решила поменять работу и рассказала уже после того, как всё обдумала. Я сразу начала выяснять, не потеряет ли она в деньгах, не окажется ли новое место хуже. Катя ответила, что сейчас ей не хочется защищать своё решение, она просто делится новостью.

— Я же переживаю.

— Я знаю, мам. Но я не пришла за разрешением.

Мы попрощались сухо. Я походила по квартире, переставила с места на место две чашки и взяла телефон. Только когда услышала гудки, вспомнила: решила ведь не звонить Ирине первой.

Она ответила почти сразу.

— Ань, привет! Я сейчас на выходе. У меня минут десять, потом репетиция. Или давай завтра спокойно?

Я услышала шум молнии, какой-то далёкий стук. Она действительно куда-то собиралась.

— Какая репетиция?

— Хор. Я же рассказывала.

— Понятно. Теперь у тебя настоящие друзья, извини, что помешала.

Ирина перестала возиться с молнией.

— Аня, ты зачем так?

— Я месяц тебе не звоню. Ты даже не заметила.

Пауза была короткой, но я успела услышать в ней всё: равнодушие, вину, нежелание продолжать. Потом она сказала:

— Заметила. Я думала, ты хочешь отдохнуть от разговоров.

— От каких разговоров?

— От наших. В последний раз ты сказала, что все надоели и хочется, чтобы никто не трогал.

Я помнила. Пожаловалась на работу, на Василия, на то, что Катя отвечает односложно. Сказала в сердцах, а Ирина взяла и поверила.

— Ты же понимаешь, что я не тебя имела в виду.

— Теперь понимаю.

Она предложила встретиться в субботу. Не поговорить прямо сейчас, отложив хор. Встретиться, когда обе смогут никуда не спешить. Я согласилась, хотя часть меня хотела, чтобы она бросила свою репетицию немедленно. Тогда это стало бы доказательством: ещё не всё потеряно.

Мы договорились погулять по парку. Я пришла раньше и ходила возле входа, примеряя первые слова. Хотела сказать спокойно, без претензий, но всё время выходило «если бы я была тебе дорога».

Ира появилась в новой шапке. Смешной, зелёной, с коротким отворотом. Мне захотелось спросить, где купила, и одновременно показалось, что начинать с шапки после такого месяца несерьёзно.

— Пойдём? — спросила она.

Мы пошли. Сначала говорили о дороге, о холоде, о том, что парк подрезали слишком сильно. Потом я выдохнула:

— Я специально не звонила. Хотела проверить, позвонишь ли ты сама.

Ира кивнула, не слишком удивившись.

— И что решила?

— Что я тебе не нужна.

Она остановилась у скамейки, но садиться не стала.

— Я не хочу сдавать такие проверки, Аня.

Эти слова прозвучали резко. Я тут же вспомнила, сколько раз слушала про её проблемы, сколько ездила с ней по делам, как однажды весь вечер помогала разобрать шкаф после протечки. Мы столько друг другу сделали. Разве трудно было просто набрать номер?

— Не трудно, — сказала Ирина, когда я всё-таки спросила. — Я могла позвонить. И не позвонила. Но я последнее время не всегда хотела наших разговоров.

Вот оно. Значит, я правильно поняла. Хотелось немедленно развернуться, уйти и больше не оказаться в таком унизительном положении — когда человек прямо говорит, что не хочет с тобой разговаривать.

— Почему? — спросила я вместо этого.

Она долго подбирала слова. Сказала, что часто не знает, сколько продлится звонок. Что я начинаю с «на пять минут», потом рассказываю подробно всё, что меня расстроило за день. Она пытается что-нибудь сказать, я объясняю, почему это не поможет. И в конце обеим становится тяжело.

— То есть мне вообще нельзя жаловаться?

— Можно. Но у нас будто ничего другого не осталось.

Я попробовала вспомнить наш последний весёлый разговор. Не нашла сразу и рассердилась на сам вопрос: дружба ведь не представление, на которое нужно приносить хороший номер. Ира словно услышала.

— Я не прошу тебя меня развлекать. Я тоже хочу иногда что-нибудь рассказать. Не полезное тебе, а просто своё.

Я вспомнила её хор. Она действительно рассказывала. Кажется, ещё зимой. Я тогда спросила, когда она успевает, и сразу перешла к тому, что Василий опять обещал починить дверь. Ира что-то ответила, а потом мы долго обсуждали дверь.

Был и другой разговор. Ирина звонила ещё прошлой осенью, сама, вечером. Сказала, что нашла в магазине точь-в-точь такие чашки, какие стояли у её бабушки. Хотела показать, сфотографировала. Я в это время разбирала с Катей её отношения с коллегой: дочь приехала на ужин, рассказывала. Ответила Ире: «Потом гляну», — и положила телефон.

Чашки я посмотрела. Даже написала, что красивые. Только не спросила, купила ли она их, зачем ей понадобился весь набор, помнит ли ещё тот буфет. У меня тоже были воспоминания про эту бабушку: Ира однажды возила меня к ней, мы пили компот из огромных кружек и никак не могли отказаться от пирожков в дорогу. Разговор мог получиться нашим общим. Он не получился вообще.

Я сказала сейчас про чашки. Ирина удивилась, что я помню, потом ответила:

— Купила две. Сервиз мне не нужен.

— Пользуешься?

— Конечно. А зачем ещё?

Мы немного поговорили о чашках. Не вместо трудного разговора, а прямо посреди него. И я почувствовала, как хочется немедленно исправить тот пропущенный вечер: задать все вопросы, рассмотреть фотографии, доказать, что мне интересно. Но Ире не требовалось вернуться на год назад и снова удивляться находке. Чашки давно жили у неё дома, стали обыкновенной посудой. Я опоздала к одному маленькому радостному событию, и его нельзя было восстановить подробным допросом.

Теперь она стояла рядом. Рассказывала, что одну чашку Сергей, её муж, уже успел слегка надбить и теперь пьёт из неё сам. Я могла слушать это сейчас. Не ждать чего-то более значительного, подходящего для серьёзного подтверждения дружбы, а спросить, не порезался ли он, и засмеяться, когда Ира ответит, что пострадала только его гордость хорошего мойщика посуды.

— Ты теперь давно поёшь?

— С февраля.

Был ноябрь. Девять месяцев человек ходил на репетиции, волновался, учил партии, а я узнала только сейчас, что четверг у неё занят. Точнее, услышала сейчас. Сказать, что мне не сообщали, было бы нечестно.

Мы наконец сели. Скамейка оказалась такой холодной, что мы почти сразу вскочили. Ирина засмеялась: так спешили отдохнуть, даже не посмотрели куда. Я тоже улыбнулась. Раньше мы могли полвечера смеяться из-за вещей глупее этой скамейки.

— А почему ты не сказала раньше? — спросила я.

— Не хотела обидеть.

— Всё равно обидела.

— Знаю.

В её голосе не было торжества. Она не считала себя правильной подругой, которая наконец объяснила неправильной, как надо жить. Сказала, что несколько раз собиралась поговорить, но я звонила расстроенная и ей казалось неподходящим временем. Потом стала откладывать ответ, перезванивать позже. Потом решила, что пауза, возможно, нам обеим нужна.

Я хотела узнать, кому она звонила вместо меня. С кем легко смеялась, кому рассказывала про хор. Вовремя не спросила. Это был бы новый экзамен, только уже вслух.

— Мне правда хочется, чтобы ты иногда сама звонила, — сказала я. — Не только когда отвечаешь на мой звонок.

— Я понимаю.

— Я не требую каждый день.

Она посмотрела на меня, и я добавила:

— Хотя, наверное, требовала. Не говорила, а требовала.

Мы не установили расписания и не поклялись больше никогда не обижаться. Договорились говорить, если сейчас не можем слушать, и не принимать такое «не могу» сразу за конец дружбы. Я извинилась за слова про настоящих друзей. Ирина — за то, что так долго обходила неприятный разговор.

Потом мы зашли погреться. В кафе было шумно, пришлось сидеть ближе друг к другу. Ира рассказывала про женщину из хора, которая боялась петь громко, а на последней репетиции вдруг перекрыла всех. Я хотела спросить, зачем взрослым людям нужны такие волнения, и прикусила язык. У меня самой ладони вспотели перед разговором с давней подругой. Возраст от волнения не освобождал.

Она предложила как-нибудь прийти на выступление, если будет интересно. Я сказала, что интересно. И только потом спросила, есть ли там места, где можно спокойно сидеть, а не стоять весь вечер. Мне действительно было важно знать заранее, Ирина поняла без обиды.

Дома Василий спросил, помирились ли мы.

— Поговорили, — ответила я.

На более простое слово пока не хватало уверенности. Я всё ещё прокручивала некоторые её фразы. Иногда хотелось возразить задним числом, доказать, что не все мои звонки были тяжёлыми, что и она не всегда умела слушать. Это было правдой. Но делать из этой правды новый список обвинений я не стала.

Катя написала вечером. Коротко сообщила, когда выходит на новую работу. Я начала отвечать, что надеюсь, она всё взвесила, потом стёрла. Поздравила и спросила, что ей самой в этом месте больше всего понравилось. Она прислала длинное сообщение. Оказалось, ей было что рассказать, кроме того, чего я опасалась.

Через несколько дней захотелось позвонить Ирине: опять неприятность на работе. Я уже взяла телефон, потом спросила себя, хочу ли услышать её или просто немедленно выгрузить тяжёлый день. Хотелось и того и другого. Я написала: «Ты сегодня можешь немного поговорить? Устала, хочется пожаловаться».

Ответила она не сразу. Сказала, что сегодня сама без сил, может завтра после ужина. Мне стало досадно. Я отложила телефон, прошлась по комнате, потом вернулась и ответила: «Давай завтра».

За сутки часть неприятности уладилась, часть перестала казаться огромной. Я рассказала Василию, что меня задело, не начиная с того, что он ничего не понимает. Он выслушал, спросил, нужна ли помощь. Нужна не была. Но мы поговорили, и я перестала чувствовать, что весь вечер должна ждать одного-единственного человека.

На следующий день Ирина позвонила сама. Я едва не отметила это мысленной галочкой: вот, наконец. Потом услышала, как она кашлянула, спросила, не простыла ли. Она сказала, что просто першит горло, и рассказала смешную историю из магазина. Я засмеялась раньше, чем вспомнила, что хотела проверить.

Мои неприятности мы тоже обсудили. Не до последней подробности. Иринины новости заняли не меньше времени, и я впервые за долгое время не ждала, когда она закончит, чтобы вернуться к своему.

Не все новости оказались хорошими. Дочь решила провести праздники с родителями мужа, и Ира расстроилась, хотя понимала, что они не могут каждый раз приезжать только к ней. Я почти начала рассказывать, как Катя в прошлом году вообще уехала с друзьями. Остановилась и спросила, что Ира собиралась делать в эти дни. Она сказала: ещё не знает, пока просто грустно. Я не стала срочно придумывать ей интересные занятия. Немного помолчали, потом она сама вспомнила, что можно позвать сестру. Если у той тоже ещё нет планов.

Закончив разговор, я убрала телефон в ящик. На кухне остывал чай, Василий искал пульт. Я помогла ему найти — он лежал под газетой, как почти всегда. Потом вспомнила зелёную шапку Иры. Хотелось всё-таки спросить, где она её купила.

Можно было позвонить первой. Теперь это не означало проиграть.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий