Феодосия позвонила спросить, сохранился ли у Софронии бежевый костюм. Тот самый, с широкими лацканами, который надевала на свадьбу сына. Софрония ответила, что висит в шкафу, потом услышала продолжение:
— Принеси завтра. Для нашей старой невесты — самое то. Ещё бусы побольше, и можно даже не гримироваться.
Подруга засмеялась, ждала ответа. Софрония посмотрела на раскрытую банку с чаем, крышку в своей руке и не нашла ничего смешного. Вернее, нашла сразу слишком много знакомого: снова её возраст, её одежда, её лицо должны были объяснить зрителю, почему надо смеяться.

— Не принесу, — сказала она.
Феодосия удивилась. За четыре года маленьких любительских выступлений Софрония приносила всё: платки, сумки, старый телефон, однажды даже тяжёлую настольную лампу. Именно поэтому короткий отказ прозвучал почти как поломка в хорошо работающем хозяйстве.
Софронии было шестьдесят пять. Жила в Виннице, работала уже не каждый день, любила читать вслух и не боялась небольшой сцены. Феодосии шестьдесят три, она собирала знакомых для праздничных программ при местном культурном центре: придумывала порядок, распределяла номера, договаривалась о репетициях. Никто не зарабатывал этим на жизнь, но свободные вечера, нервы и дружба тратились вполне настоящие.
Новую программу готовили про соседей одного двора. Песни, несколько коротких сценок, общий финал. Софронии снова досталась женщина, которая очень хочет выглядеть моложе, красится неумело, наряжается смешно и ждёт молодого жениха. Роль объявили за неделю до звонка. Она улыбнулась вместе со всеми, забрала листы. Дома прочитала, положила на подоконник и потом каждый день находила причину не учить.
Дело было не в том, что женщина её возраста не может смешно ошибаться. Софрония сама любила комедии, умела первой пошутить над неудачным выбором туфель. Но в этой сценке почти ничего не происходило. Персонаж выходил, называл возраст, уверял, что ещё ничего, остальные переглядывались. Молодой мужчина на секунду принимал её со спины за девушку, потом видел лицо. На этом держалась главная шутка.
В прошлом году было похоже: она играла даму, которая никак не может поверить, что ей не двадцать. До этого — соседку с нелепыми мечтами о позднем романе. Зрители смеялись, после подходили хвалить: какая вы забавная, совсем не стесняетесь. Софрония благодарила и не умела объяснить, что стесняется совсем другого. Собственного молчаливого участия в том, что любая её надежда заранее выглядит анекдотом.
В первой такой сценке она сама предложила добавить большой платок. Тогда радовалась, что публика отзывается, после выступления с удовольствием пересказывала смешные места сыну. Потом образ повторили, потом ещё раз. Софрония не могла назвать точный вечер, когда перестало нравиться. Только замечала, как остальные спорят за новые тексты, а ей заранее выдают знакомую женщину, которая напрасно старается быть молодой.
Возможно, именно поэтому долго молчала: чувствовала, что не имеет права отменить собственный прежний смех. Но четыре года назад действительно хотелось одного, теперь другого. Это не превращало раннюю радость в притворство. Она достала старую программу, посмотрела, сколько разных занятий успели придумать соседям, и наконец позволила себе тоже захотеть другую историю.
После отказа Феодосия спросила, жалко ли костюма. Софрония ответила, что жалко. Не ткань, а то, как его собираются использовать. Подруга сразу стала успокаивать: ничего не испортят, не будут ушивать, вернут чистым. Пришлось прервать этот удобный разговор о сохранности.
— Я роль тоже не хочу играть.
В трубке стало тихо.
— За десять дней до выступления?
Софрония посмотрела на листы у окна. Можно было сослаться на давление, семейные дела, больную ногу — получить сочувствие и выйти из разговора без конфликта. Но тогда в следующей программе всё начнётся снова, только с более заботливым вопросом о её здоровье.
— Я согласилась сразу, не подумала. Это моя ошибка. Но теперь прочитала и поняла, что не хочу.
Феодосия ответила, что не может каждый раз переписывать всё под настроение. Попросила хотя бы прийти на репетицию и поговорить с остальными. Софрония согласилась, отдельно повторила: костюм не принесёт. Подруга попрощалась сухо, не привычным «обнимаю».
Вечером она открыла шкаф. Костюм висел в чехле, пуговицы всё ещё крепко держались, на подкладке возле кармана была её давняя аккуратная починка. На свадьбе сына чувствовала себя красивой, не молодой любой ценой. Муж тогда снимал её у окна, она сама попросила второй кадр, потому что на первом моргнула. Теперь даже эта вещь будто должна была признаться, насколько смешно желать нравиться после определённого срока.
Софрония достала жакет, примерила перед зеркалом. Посадка уже не совсем подходила, фасон казался тяжёлым, но от этого ни свадьба, ни прежнее чувство не становились глупыми. Повесила обратно. Не собиралась надевать из упрямства в магазин, доказывать прохожим свою правоту или срочно покупать всё новое. Просто хотела сама решать, когда вещь превращается в сценическую шутку.
На репетицию пришла без пакета. Феодосия увидела пустые руки, отвернулась к стульям. Там уже ждали Лолита, которая играла другую соседку, и Аверьян, ведущий программы. Он отвечал за время, заметил, что длинная сцена пока совсем не собрана. До Софрониного разговора это считалось обычной рабочей трудностью, теперь каждый взгляд напоминал: она задерживает всех.
Феодосия предложила прогнать без костюма. Софрония села, попросила сначала выслушать. Сказала коротко: не хочет выходить персонажем, чей возраст сам по себе является смешным разоблачением. Может быть забавной, ошибаться, спорить, попадать в нелепость — но здесь почти нет роли, кроме пожелания выглядеть моложе и наказания за это.
Лолита пожала плечами. Сама шутила о возрасте постоянно, считала это лучшим способом не бояться. Спросила, почему теперь над женщинами после шестидесяти вообще нельзя смеяться. Софрония почувствовала, как разговор уходит в огромный спор обо всём, в котором обязательно окажется человеком без чувства юмора.
— Можно. Я не хочу играть вот это. За всех не говорю.
Аверьян попросил посмотреть текст. Прочёл, заметил, что главный поворот действительно только в том, как мужчина увидит лицо. Предложил просто сократить сцену. Феодосия рассердилась: тогда в программе дыра, музыку уже подобрала, переходы выстроила. Несколько недель старалась, а теперь выходит, будто специально хотела кого-то унизить.
Софрония ответила, что не считает её злой. Но от доброго отношения сама сцена не стала для неё приятнее. И да, должна была сказать раньше, а не ждать, пока спросят костюм. Феодосия перевела дыхание, начала складывать листы в слишком ровную стопку.
— А что ты предлагаешь? Чтобы я сама выходила?
— Если тебе нравится, можешь. Но моё согласие нельзя получить тем, что всем неудобно.
После этой фразы Софрония пожалела об интонации. Прозвучало так, словно подруга только этим и занималась. Она сказала мягче, что готова помочь закрыть собственную часть работы, если найдётся подходящий вариант, но не обещает спасти всю программу за оставшиеся дни. Феодосия всё равно обиделась, ушла на короткий перерыв. Никто не бросился хлопать за смелость.
Лолита принесла воду, села рядом. Сказала, что костюм можно было просто заменить. Софрония покачала головой. Они поговорили ещё несколько минут, каждая осталась при своём. Лолита не стала врагом, не извинилась за то, что сама умеет смеяться над подобным. Только согласилась, что выходить против желания не надо.
Аверьян предложил посмотреть запасной текст из другой папки. Короткий диалог двух соседей, которые по ошибке принимают доставку друг для друга, потом оба стараются скрыть, что уже открыли упаковку. Там тоже были нелепость, самолюбие, возможность посмеяться. Возраст не объяснял ни хитрость, ни достоинство персонажей. Текст был их собственным старым наброском, так и не вошедшим в прошлую программу.
Софрония прочла, предложила убрать длинное вступление. Аверьян отметил сокращения, вместе попробовали вслух. Получилось неровно. Она торопилась, он перебивал не там, в середине потеряли смешной ответ. Оказалось, право отказаться от унизительной для себя роли не выдаёт готового актёрского умения. Репетировать всё равно придётся, и времени осталось мало.
Феодосия вернулась, послушала. Сказала, что в программу можно поставить, если уложатся по времени и заранее решат реквизит. Говорила деловым голосом, дружбы в нём пока не было. Софрония согласилась. Не потребовала, чтобы новая сцена стала главным номером вечера. Ей хватало возможности сделать свою часть без неприятного послевкусия.
На следующей репетиции Аверьян поставил перед ней пустую коробку из-под электрического чайника. В их сцене внутри должны были лежать настольные часы, которые героиня уже успела распаковать и проверить. Софрония произносила объяснение слишком сердито, будто действительно отчитывала соседа. Смешно не получалось, только неприятно.
— Ты знаешь, что виновата, — заметил Аверьян. — Поэтому и нападаешь. Попробуй сначала быть очень вежливой.
Она попробовала. Улыбнулась, аккуратно подвинула коробку к краю стола, заговорила подчеркнуто ласково. Ведущий сделал долгую паузу и спросил, откуда тогда знает, какого цвета часы. Софрония растерялась уже по-настоящему, посмотрела на упаковку чайника, сбилась. Они оба засмеялись, не закончив. Пришлось повторить, сохранив неловкое движение рук, которое получилось случайно.
Феодосия слушала из дальнего ряда. Подошла, предложила не объяснять всё словами: героиня может привычно поправить крышку, которую, по её уверению, ни разу не открывала. Софрония сделала, Аверьян подхватил взглядом. Наконец в сцене появилось действие, ради которого стоило выйти. Три человека обсуждали, как сделать смешнее, и никому не понадобилось сослаться на её возраст.
Старую коробку отвергли: слишком знакомое изображение на боку отвлекало. Софрония нашла простую без рисунка, но крышка у неё плохо держалась. Попробовали несколько раз, выбрали способ, при котором можно открыть без борьбы. Не хотела надеяться, что на выступлении всё само окажется удобным. Аверьян проверил высоту стола, вместе отмерили место выхода. В этой скучной подготовке было больше участия, чем в прежнем предложении просто принести смешной костюм.
После репетиции Феодосия осталась складывать стулья. Софрония подошла помочь, несколько минут работали молча. Потом подруга спросила, не уедет ли на автобусе слишком поздно. Та ответила, что успеет, если закончат сейчас. Не начали нового спора, не стали объяснять друг другу всё случившееся между рядами. Просто вынесли последнее, закрыли шкаф, пошли к остановке. Разговор о времени автобуса был ещё осторожным, но уже общим.
Понадобилась ещё одна короткая репетиция. Между встречами она помогла поправить выход ведущего, но не приносила в качестве компенсации половину квартиры. Однажды Феодосия попросила приехать раньше для общей подготовки. Софрония проверила свои дела, назвала время, которое действительно могла выделить. Подруга ответила обычным «хорошо», и именно эта будничность успокоила сильнее большого разговора.
До выступления они всё-таки встретились отдельно. Феодосия пришла пить чай, не принесла папку. Первые десять минут обсуждали знакомых, потом замолчали. Софрония спросила, очень ли сердится. Подруга ответила, что да, немного. Потому что привыкла получать помощь, когда просит, и сразу решила: раз отказала, значит, ей самой больше не рады.
Софрония узнала это чувство. Ей тоже хотелось свести неприятность к простому объяснению: Феодосия не уважает. Так можно было бы гордо уйти, не вспоминая, сколько лет обе соглашались на удобное и потом тайком злились. В действительности подруга хорошо знала, где достать стулья и кому позвонить насчёт света, зато не умела угадывать невысказанную обиду.
— Я смеялась вместе с вами, — сказала Софрония. — Поэтому ты думала, что мне нравится.
— Я бы перестала, если бы знала.
— Вот теперь знаешь.
Феодосия покрутила чашку, призналась, что имела в виду только знакомый комический образ. Не замечала, что другие персонажи получают разные истории, а Софрония всё время должна доказывать, как смешно ей желать любви. Сказала, что впредь спросит до распределения. Не обещала никогда не ошибаться и не решила внезапно, будто вообще любой такой юмор плох.
Вечер выступления оказался хлопотным. У ведущего потерялся лист, одна участница задержалась, стулья сначала расставили теснее нужного. Софрония в простой тёмной блузе и обычных брюках держала картонную коробку, повторяла начало своего диалога. Бежевый костюм оставался дома, ничего не решал за неё.
Перед выходом на секунду захотелось привычной роли: там хотя бы знала, где будут смеяться. Сейчас могла просто сыграть плохо, без удобной причины обидеться на текст. Аверьян заглянул к ней, спросил, готова ли. Она ответила, что начало помнит, остальное проверят на сцене. Оба тихо засмеялись и вышли.
Первую реплику сказала слишком быстро. Кто-то в первом ряду не понял, пришлось выдержать паузу, дать Аверьяну подхватить. Дальше разговор пошёл. Смех возник не сразу и не во всех местах, которые они ожидали. Зато в середине, когда её героиня с видом строгой хозяйки пыталась вернуть уже распакованную чужую вещь, зал отозвался так живо, что Софрония едва не улыбнулась раньше времени.
После номера никакого триумфа не было. Другие выступления понравились зрителям по-разному, всё немного затянулось. За кулисами Феодосия сказала, что диалог оставят на будущее, только конец надо сократить. Софрония кивнула, предложила обсудить завтра. Попросила новые тексты впредь присылать до распределения ролей, чтобы успеть прочесть самой. Хвала работе оказалась приятнее общего «ну ты и смешная старуха», к которому раньше уже привыкла.
Лолита подошла позже, спросила, не отдаст ли коробку для домашнего хранения. Софрония засмеялась, ответила, что она общая, надо спросить у ведущего. Про костюм больше не спорили. Разные способы относиться к возрасту не мешали вместе убирать зал.
Дома сняла блузу, повесила рядом с чехлом. Из него выглядывал край бежевого рукава. Софрония заправила его аккуратно, вспомнила свадьбу сына, окно, собственное нетерпеливое «давай ещё один снимок». Ей и тогда хотелось нравиться, и теперь хотелось. Только больше не собиралась выходить на сцену, чтобы извиняться за это перед зрителями.












