Мама попросила билет на концерт. А я выбирала ей новый тонометр

— Нин, ты можешь помочь мне билет купить? — спросила мама.

Я стояла в магазине возле полки с тонометрами. Продавщица только что показала модель с большим экраном, на котором хорошо видны цифры.

— Куда билет?

Седая пожилая женщина с ярким платком разговаривает с дочерью возле машины, рядом её подруга у концертного входа

— На концерт. В следующую субботу. Они к нам приезжают.

Она назвала группу, которую любила уже много лет. Я знала несколько песен, слышала у неё дома. Там всё было спокойно: кухня, чай, радио или запись. Представить маму среди людей в зале почему-то оказалось труднее.

— Мам, там же шумно. И поздно закончится.

— Поэтому я хочу место, где можно сидеть. Не у прохода совсем, но и не в середине ряда. Ты со мной не хочешь?

Я посмотрела на прибор с большим экраном.

— Я такое не очень люблю. А тебе в твоём возрасте оно надо?

Мама помолчала.

— Мне надо, Нина. Поэтому я и позвонила.

Ей было семьдесят три. Мне — пятьдесят. Мы жили в Луцке, каждая в своей квартире. Я часто привозила продукты, помогала с тем, что неудобно делать одной, замечала, какие вещи пора заменить. У мамы имелся вполне рабочий тонометр. Но мне показалось, что новый удобнее, и я уже мысленно выбрала подарок без всякого праздника.

Радость от такого подарка представляла заранее. Распакуем, покажу, как пользоваться, мама поблагодарит. Всё понятно: я позаботилась, стало легче.

С концертом ясности не было. Нужно выходить вечером, сидеть в толпе, потом добираться. Мне казалось, просьба создаёт хлопоты, которые сама же могла не создавать.

— Давай дома послушаешь, — предложила я. — Запись хорошую найдём.

— Дома я уже слушаю.

Она произнесла это без раздражения, и оттого я разозлилась сильнее. Будто мои разумные объяснения кто-то аккуратно отставлял в сторону вместе с ненужной чашкой.

— Ты хоть понимаешь, сколько там народу?

— В концертном зале обычно люди бывают.

Я вздохнула. Продавщица ждала, не решаясь продолжить про прибор. Мама сказала, что не будет задерживать, и попросила подумать. Попрощалась.

Тонометр я не купила. Сначала хотела взять, чтобы вечером всё-таки приехать с чем-нибудь полезным. Потом отложила, сказала, что ещё посмотрю. Вышла из магазина с таким чувством, словно мне помешали сделать хорошее дело.

По дороге домой позвонила сыну. Мише был двадцать один, он учился, подрабатывал, жил отдельно. Рассказала про мамин концерт, ожидала хотя бы смешка: ну бабушка даёт.

— Она давно эту группу слушает, — сказал он.

— Я знаю. Но слушать и куда-то ехать — разные вещи.

— У неё что-то случилось, нельзя выходить?

— Ничего не случилось. Просто ей семьдесят три.

Он некоторое время молчал, потом спросил, удобно ли мне сейчас разговаривать. Я ответила, что дойду домой, перезвоню. Не перезвонила. Начала готовить ужин, мыть посуду, разбирать покупки. Всё обычное снова стало на места, а мама почему-то всё ещё оставалась в чужом для неё, по моему мнению, зале.

На следующий день зашла к ней после работы. Мама открыла в домашних брюках и старой любимой кофте, забрала у меня сумку с яблоками. Спросила, буду ли чай. Я кивнула, поставила продукты на стол.

Первое время говорили о простом. У соседки починили дверь, в магазине появились хорошие яблоки, я наконец закончила трудный отчёт. Мама налила чай, достала печенье. Я ждала, что она снова спросит про билет.

Она не спросила.

Тогда начала сама:

— Ты всё-таки подумала насчёт концерта?

— Да. Миша помог, билет уже есть.

Я поставила чашку чуть громче, чем нужно.

— А мне почему не сказала?

— Ты не хотела идти. Я поняла.

— Я не про идти. Про то, что уже всё купили.

Мама посмотрела на меня внимательно.

— Нина, я не знала, что нужно сначала получить твоё согласие.

Мне стало жарко. Хотелось возразить, что никакого согласия не требую. Просто дочь должна знать, куда мать собирается, вечером, одна, в её годы. Пока эти слова крутились в голове, я вдруг услышала, как они прозвучали бы вслух.

— С кем пойдёшь? — спросила вместо этого.

— С Лидой. Она тоже хочет. Миша помог нам места выбрать, показал всё. Деньги я ему сразу отдала.

Лидия Михайловна была маминой подругой, я знала её с детства. Ей семьдесят один. Умела звонко смеяться, носила яркие шарфы, каждый год собиралась выбросить старое пальто и потом приносила его из чистки довольная: ещё послужит.

Я представила их вдвоём и начала прикидывать, кто кого поведёт по ступенькам. Мама тем временем рассказывала, что места с хорошим обзором, удобно будет выйти, если понадобится, после договорятся о дороге домой. Не ожидала, что я всё устрою в последний момент.

— Вы же устанете, — сказала я.

— Устанем, — согласилась она. — Потом дома отдохнём.

От спокойного согласия у меня закончился следующий довод. Получалось, усталость не считалась достаточной причиной заранее отменить вечер.

Я допила чай, помогла убрать со стола. Перед уходом посмотрела на её тонометр. Стоял в своём чехле, на привычной полке.

— Он у тебя нормально работает?

— Нормально. Ты же помогала проверить совсем недавно.

Я кивнула. Мама проводила до двери, пожелала хорошего вечера. Про концерт больше не говорили.

Мише позвонила сама. Спросила, почему он так быстро купил билеты, не обсудив со мной.

— Мам, бабушка попросила помочь. Я помог.

— Ты не подумал, что ей может быть тяжело?

— Я спросил, где удобнее сидеть, во сколько закончится и как они собираются ехать. Она всё рассказала. Я не просто наугад купил.

Он не читал мне лекцию, не объявлял борцом за бабушкину свободу. Скорее удивлялся, зачем мы спорим о просьбе, которую вполне удалось выполнить.

Я спросила, как мама выглядела, когда выбирали. Миша ответил: довольная. Они слушали несколько песен, чтобы показать Лидии Михайловне, которая не все знала. Бабушка попросила ещё раз включить любимую, он включил.

— Ты мог бы и мне такое сказать, — произнесла я зачем-то.

Сын замолчал.

— Какое?

Я не нашла ответа. Что мама довольная? Что ей нравятся песни? Это я знала и раньше. Просто теперь представляла свой разговор: семьдесят три, шумно, поздно, люди. Из всего, что меня тревожило, ни разу не спросила, чему она радуется.

Вечером посмотрела старые фотографии в телефоне. На одной мама у меня на кухне что-то рассказывала, подняв ложку. На другой сидела с Мишей, оба смеялись. Она никогда не была только человеком, которому надо заменить прибор, купить продукты, закрыть окно перед дождём. Я сама всё чаще видела прежде всего эти задачи.

С возрастом у неё действительно появились неудобства. Она быстрее уставала, выбирала, где лучше сесть, не любила долго стоять. Я знала об этом, помогала. Но незаметно начала заранее сокращать для неё всё, что выглядело необязательным. Выйти гулять? Можно завтра. Поехать к подруге? Далеко, пусть сама придёт. Теперь концерт. Удобная мамина жизнь в моей голове получалась всё меньше, хотя я старательно добавляла в неё полезные вещи.

Позвонила на следующий день.

— Мам, я грубо сказала про возраст. Прости.

Она помолчала.

— Ты испугалась, я понимаю.

— Да. Только сразу стала решать, что тебе это не нужно.

Мама ответила не привычным «ничего», а вздохом.

— Мне тоже иногда страшно куда-то собираться. Тогда особенно хочется, чтобы ты спросила про песню, а не сразу про то, как я оттуда выберусь.

Я кивнула, хотя она не могла увидеть.

— А какая тебе больше всего нравится?

Она назвала. Я вспомнила мелодию, не всю. Мама тихо напела начало без слов, остановилась: по телефону, наверное, плохо слышно. Я сказала, что слышно.

Потом спросила, давно ли она их слушает. Оказалось, дольше, чем я помнила. Лидия Михайловна однажды позвонила, велела включить запись, которую прислала. Мама слушала, пока собиралась на работу. Одну песню прокрутила сначала, потом ещё раз. Так и привыкла.

— Ты тогда ещё работала?

— Конечно. Ты что, думаешь, я начала музыку слушать, когда на пенсию вышла?

Я засмеялась, извинилась за глупый вопрос. Она тоже смеялась. Рассказала, как однажды коллега услышала знакомую мелодию у неё в телефоне и они весь обед обсуждали, кто какую запись больше любит. Я ничего об этом не знала. Наверное, тогда звонила спросить про свои дела, мама рассказывала, как у неё, только что именно рассказывала, я уже не помнила.

В прошлый приезд группы она не пошла. Собиралась, потом решила, что хлопотно, что Лида занята, что дома послушать тоже можно. Несколько дней после находила чужие впечатления, смотрела короткие записи и жалела.

— Я даже не из-за того, что особенно дорого было бы, — сказала она. — Просто сама себя отговорила. В этот раз не хочу.

Я слушала, как она перебирает подробности. Совсем обычное сожаление о пропущенном хорошем вечере. Такое бывало и у меня: поленилась выйти, осталась дома, потом весь понедельник слушала, как друзья сходили куда-нибудь вместе. Маме не требовалось особенное оправдание, чтобы тоже не хотеть снова остаться.

Мы ещё немного поговорили про музыку. Не стала изображать, что теперь сама большой поклонник. Ей оказалось достаточно обычного интереса. Когда попрощались, я включила ту песню, которую сумела найти. На середине поняла, что слышала её гораздо чаще, чем думала: из маминой кухни, из телефона, однажды даже у себя в машине, когда везла её домой. Дослушала до конца, потом вернулась к обычным делам.

Перед субботой предложила забрать их после концерта. Сначала уточнила, не договорились ли уже о другом. Мама сказала, что собирались вызвать машину, но если мне удобно, будет приятно. Не потому, что иначе не справятся, а потому, что я могу приехать.

Условились, где встретимся. Я не стала добавлять, чтобы звонила каждые полчаса. Она пообещала сообщить, когда выйдут. У меня теперь было достаточно сведений, чтобы помогать, и всё ещё оставалось чувство, что недостаточно для полного спокойствия. Пришлось принять и это.

В день концерта зашла к ней ненадолго. Мама стояла перед зеркалом, выбирала серьги. Две пары лежали на небольшом полотенце, чтобы не потерялась застёжка. Одни я дарила ей несколько лет назад.

— Эти надену, — сказала она, взяв мои.

Я обрадовалась так неожиданно, что чуть не начала рассказывать, где покупала и почему выбрала. Потом увидела, что она просто ждёт, пока я освобожу место возле зеркала.

— Хорошо, — ответила я. — Тебе идут.

Она надела, повернула голову, улыбнулась своему отражению. Пальто приготовила заранее, обувь выбрала удобную, платок — ярче обычного. Сумку она выбрала небольшую, чтобы удобно держать на коленях. Всё было по-маминому. Никакой незнакомой женщины, которую нужно срочно вернуть к возрасту.

Лидия Михайловна позвонила, сказала, что подходит. Я собиралась уйти, а мама вдруг спросила, не хочу ли вместе выпить чаю, пока ждём. Согласилась. Через несколько минут мы втроём сидели на кухне, и подруга расспрашивала не меня, насколько маме можно, а маму — какую песню они, скорее всего, услышат.

— Галя, только не пой громче сцены, — пошутила она.

Мама рассмеялась, ответила что-то про Лидину привычку подпевать там, где слов не знает. Я слушала. Два взрослых человека собирались на свой вечер. Я могла посидеть с ними до выхода и потом поехать по собственным делам.

Концерт закончился позже, чем я себе представляла, но в объявленное время. Я приехала заранее, сидела в машине, смотрела, как люди подходят к выходу. Несколько раз хотелось позвонить: где вы, скоро? Сдержалась. Через несколько минут на экране появилось мамино сообщение, потом увидела их у ступенек.

Лидия Михайловна придерживала сумку, мама поправляла платок. Шли не быстро, разговаривали, остановились, потому что подруга что-то забыла договорить. Я вышла, помахала рукой. Мама увидела, улыбнулась и подняла ладонь в ответ.

Когда сели, первым делом я всё-таки спросила, как самочувствие. Мама сказала, что устала и довольна. Обе пристегнулись, я помогла разместить сумки, тронулась.

Дальше они заговорили одновременно. Про зал, про знакомое вступление, про женщину неподалёку, которая принесла цветы. Лидия Михайловна утверждала, что одну песню сыграли слишком быстро, мама спорила. Потом обе смеялись, вспоминая, как подруга перепутала припев и вовремя замолчала.

Я слушала и не знала, как вставить вопрос, который действительно хотела задать. Наконец спросила:

— Твоя любимая была?

Мама замолчала, потом ответила совсем другим голосом:

— Была. В самом конце. Я думала, не будет уже.

В зеркале увидела её лицо. Усталое, с обычными морщинками, чуть примятыми от платка волосами. Она не стала моложе на двадцать лет. Просто провела вечер так, как хотела.

Сначала отвезли Лидию Михайловну. Та поблагодарила, попросила передать Мише, что места он выбрал удачные. Мама проводила взглядом, дождалась, пока подруга зайдёт в подъезд. Потом мы поехали дальше вдвоём.

— Ты не замёрзла, пока ждала? — спросила она.

Я ответила, что нет, в машине тепло. И неожиданно рассмеялась: мама тоже хотела знать, всё ли со мной в порядке. От этого моё желание заботиться не казалось неправильным. Просто рядом с ним должно было оставаться место для её рассказа о хорошем вечере.

Дома помогла поднять сумку, поставила чайник, как мы часто делали после поездок. Мама сняла серьги, положила на полотенце. Попросила достать из шкафа печенье: после концерта проголодалась.

Я достала. Спросила, поставить ли музыку, ту самую. Она подумала, покачала головой.

— Завтра. Сегодня я ещё слышу, как там пели.

Мы попили чай в тишине. Потом она начала рассказывать про любимую песню ещё раз, уже без Лидиных поправок и смеха. Я не торопилась уходить. Слушала, пока чай остывал в чашке и мама пальцем тихо отбивала по столу знакомый ей ритм.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий