Жена собирала букеты дома. Когда кот попал в клинику, я потребовал всё бросить

Врач спросила, какие именно были лилии. Оксана открыла фотографию, увеличила цветок, потом показала название, которое записала при покупке.

— Азиатские. Вот.

Лёва сидел в переноске и недовольно шевелил хвостом. До этого я надеялся, что нас успокоят: кот как кот, выглядит нормально. Но врач не предлагала ждать, пока станет заметно что-нибудь плохое. Сказала, что при таком возможном контакте помощь и наблюдение нужны сразу.

Женщина с собранными волосами с проседью в синей рубашке и седой бородатый мужчина в коричневом свитере убирают бумагу в коробку; белый кот с чёрной шапочкой и хвостом лежит на отдельном подоконнике

Кота оставили в клинике. Мы с женой вышли в коридор, и я сказал:

— Ну теперь-то ты закончишь с этими букетами?

Оксана повернулась ко мне. Я потом много раз вспоминал её лицо в ту секунду. Испуганное уже было. Теперь стало ещё и чужим.

Мне шестьдесят один, жене пятьдесят восемь. Живём в Тернополе. Лёве пять лет, белый кот с чёрной шапочкой на голове и чёрным хвостом. Он любит сидеть на своём подоконнике, следить за нами из другой комнаты, появляться возле человека, который только что удобно устроился.

Оксана занялась цветами два месяца назад. Сократила привычный рабочий график, стала учиться собирать букеты, оформлять заказы. Сначала делала для себя, потом знакомая попросила к семейному празднику, следом пришёл ещё один заказ. Деньги были небольшие, интерес — большой.

Я говорил, что рад. И действительно радовался, когда она показывала, что получилось. Но потом бумаги, инструменты, записи стали занимать стол, за которым мы раньше сидели вдвоём. Жена вечерами смотрела занятия, отвечала людям, что-то переделывала. Я слышал её голос из кухни и не всегда понимал, разговаривает со мной или записывает вопрос преподавательнице.

Сам занимался своими делами сколько хотел. Мог весь вечер читать, уехать к товарищу, смотреть передачу, которая Оксане неинтересна. Только к её новой занятости привыкал хуже, чем к собственной.

Однажды спросил, долго ли ещё будет резать бумагу.

— Мне двадцать минут надо, — ответила она.

Я ушёл в комнату. Через двадцать минут она пришла, а я уже включил своё и сказал, что теперь занят. Потом оба сделали вид, что не поссорились.

В тот апрельский день Оксана собирала заказ с лилиями. Знала, что коту нельзя давать жевать цветы, убирала от него материалы, следила за инструментами. Но не знала, какую опасность представляют для кошек именно эти растения, включая пыльцу и воду. Я тоже не знал.

Пока она выбирала оформление, послала нашей дочери Наташе снимок: два варианта бумаги рядом с цветами. Наташе тридцать два, у неё самой кот. Дочь позвонила сразу.

— Мам, у тебя лилии дома? А Лёва где?

Оксана сначала ответила, что ничего он не ест. Наташа повторила: нужно немедленно связаться с ветеринаром, дело не только в съеденном листе.

Жена посмотрела на кота, потом на подоконник, куда он успел пройти возле цветов. На белой шерсти сбоку заметила желтоватый след. Не могла сказать, успел ли он облизаться. Она сразу позвонила в клинику, рассказала, что произошло. Оттуда объяснили, как действовать до приезда. Мы собрали переноску и поехали, не дожидаясь никаких признаков болезни.

В дороге Оксана разговаривала с врачом, я сидел рядом. Ехали на такси. Жена повторяла название цветов, время, что именно видела. Ничего не скрывала, не пыталась доказать, что Лёва обычно осторожный. Это я ещё надеялся, что раз он смотрит и сердится на переноску, значит, всё обойдётся без серьёзных мер.

В клинике объяснили: с настоящими лилиями, к которым относятся и эти, даже небольшое попадание внутрь может опасно повредить почки. Пыльца с шерсти при умывании тоже может попасть внутрь. По внешнему виду сейчас нельзя решить, что риска нет. Дальше врач занималась уже конкретно Лёвой, назначила обследование и помощь, сказала, как будут следить за его состоянием.

Оксана слушала, спрашивала, когда можно будет позвонить. Я оплачивал то, что требовалось, держал куртки. Мы оба думали о коте. И всё же в моей голове уже появилась мысль, что после этого стол снова станет пустым.

Не хотел, чтобы Лёве было плохо. Боялся за него, хотел поскорее услышать хорошие новости. Одновременно представлял, как жена скажет, что больше никаких заказов. И я её утешу, отвечу: ничего, зато все дома, живы, можно спокойно жить.

В коридоре это и вырвалось.

Оксана сказала:

— Сейчас надо понять, что с ним.

— А потом что? Опять принесёшь?

Она посмотрела на меня.

— Лилии больше не принесу.

— Я не про одни лилии.

Это прозвучало особенно отчётливо. Я и не собирался говорить только про них.

Жена убрала телефон в сумку.

— Я допустила ошибку. Не знала, что так опасно. Но ты сейчас обо всём сразу.

— Потому что всё это дома.

— Да. Я пересмотрю, что могу приносить, как работать. С врачом обсудим. А ты хочешь, чтобы я вообще перестала.

Я ответил, что после такого нормальный человек испугается. Оксана отвернулась к окну.

— Я и испугалась, Серёжа.

Потом она позвонила заказчице, сказала, что сегодня выполнить не сможет. Обсудили, как поступить с уже оплаченным. Женщина расстроилась: цветы нужны к определённому часу. Жена извинилась, не обещала невозможного. Разговор был короткий, неприятный.

На обратном пути я молчал. Оксана тоже. Дома действовали по рекомендациям, которые получили в клинике: убрали опасные цветы и всё, что с ними было связано, занялись очисткой мест, где они стояли. Не переставляли букет на полку повыше и не отдавали его людям, ничего не объяснив.

Жена держала лист упаковочной бумаги, на котором уже выбрала складки. Я хотел помочь скомкать, она сказала:

— Подожди.

Посмотрела, потом убрала сама.

Мне стало жалко её. И сразу захотелось смягчить прежние слова: мол, я не запрещаю, просто подумай. Но я ведь именно этого и добивался — чтобы она подумала в нужную мне сторону.

Без Лёвы квартира выглядела почти так же. Миски стояли, подстилка на подоконнике лежала, щётка была на полке. Только никто не поворачивал голову на шорох пакета, не приходил к холодильнику проверить, не ему ли открыли.

Вечером позвонили в клинику в согласованное время. Получили новости, задали вопросы, которые записали заранее. Врач не обещала исхода по одному спокойному часу. Оксана спросила, когда можно звонить снова. Я слушал рядом.

Потом она открыла свои записи по работе. Я сел напротив.

— Ты правда сегодня собираешься?

— Я людям отвечаю. Завтра тоже ничего не возьму.

Я кивнул. Почувствовал себя человеком, который следит, достаточно ли жена раскаивается. Отодвинул свою чашку, чтобы не мешала её тетради.

Оксана ещё некоторое время писала. Потом закрыла.

— Что ты хотел мне сказать тогда, до всего этого? — спросила она.

Я сначала не понял.

— Когда я сказала, что мне нужно ещё двадцать минут. Ты ведь не просто так ушёл.

Сказать, что хотел чаю, было бы слишком мало. Чай мог налить сам. Рассказать, что мне не хватает места, — тоже не всё: свои вещи я разложил в комнате и не собирался обсуждать, не слишком ли много.

— Я скучаю по нашим вечерам, — сказал я.

Жена не ответила сразу.

— А почему не сказал?

— Не знал, как. Выходит, тебе интересно, а я сиди рядом со мной.

— Ты и не просил посидеть. Ты спросил, долго ли я ещё буду возиться с бумагой.

Я помнил именно так. Не попросил, не предложил. Сообщил, что она мешает, и ждал, что сама догадается про другое.

— А сегодня решил, что теперь у тебя есть причина всё убрать, — сказала Оксана.

Я хотел спорить со словом «всё». Не стал.

— Да. И это было нечестно. Я боюсь за Лёву. Но про вечера думал давно.

Она провела пальцем по закрытой тетради.

— Я тоже хочу, чтобы ему было безопасно. Не хочу выбирать между ним и тем, что мне нравится. Сначала разберусь, что в нашем доме вообще возможно.

— Понимаю.

— Пока не очень.

Она сказала это без злости. Просто устала. Я не стал добиваться, чтобы меня сразу простили за правильные слова.

Следующие дни мы жили от звонка до звонка. Лёве оказывали помощь и следили за показателями. Мы приезжали, когда разрешали. В незнакомом помещении он держался насторожённо. Подносил нос к моей руке, замирал на чужой голос за дверью. Я говорил с ним как дома, хотя сам всё время вслушивался, не зовут ли нас к врачу.

Когда его отпустили домой, нам подробно объяснили дальнейшее наблюдение и проверки. По результатам на тот момент не было тех значимых отклонений, которых опасались, но закончить заботу одним «с виду хороший» не предложили. Мы выполняли согласованное, приезжали на назначенное.

Я поставил переноску на пол, открыл. Лёва не вышел сразу. Сидел, смотрел в знакомую прихожую, потом осторожно переступил порог. Оксана присела поодаль. Кот прошёл возле неё, обнюхал ножку стула, повернул к комнате.

Мне хотелось взять на руки, проверить, прижать к себе. Я подождал. Лёва запрыгнул на свой подоконник, потоптался на подстилке. Так делал всегда: долго выбирал, куда положить передние лапы, хотя места хватало.

Оксана стояла рядом со мной. Впервые за эти дни я услышал, как она тихо засмеялась. Не стал спрашивать, не рано ли радуется. Мы просто смотрели, как кот устраивается у себя дома.

Оксана не вернулась к заказам на следующий день. Разобрала материалы, уточняла состав, обсуждала безопасность, отложила то, с чем не было ясности. Некоторые привычные варианты больше не собиралась использовать дома. Одним людям предложила другой состав, другим отказала.

Потом попросила освободить две полки в шкафу.

— Там ничего не лежит? — спросила.

— Лежит.

Я открыл дверцу. Старые автомобильные журналы, коробка с разными проводами, ещё одна, содержимое которой забыл. Всё когда-то сложил, собираясь разобрать. На чужом столе сразу видел лишнюю полоску бумаги, а здесь годами никому не мешала моя коробка.

Снял журналы, сел перебирать. Оксана сказала, что не просит выбрасывать. Я ответил, что понял. Нашёл несколько вещей, которые сам давно искал, выбрал, что оставить. С остальным занялся отдельно. К вечеру две полки освободились.

Жена принесла закрытые коробки для материалов, расставила. Проверила, удобно ли доставать, убрала обратно. Стол стал пустым, но совсем не так, как я представлял в коридоре клиники. Работа осталась. Ей наконец нашлось другое место для хранения.

Я спросил, почему раньше не сказала про шкаф.

— Ты каждый раз говорил: потом посмотрю.

Не помнил. Сначала хотел возразить, потом вспомнил одно из таких «потом»: она стояла с рулоном бумаги, я искал что-то в телефоне. Удивительно легко было считать молчание жены её согласием подождать сколько угодно. Я закрыл шкаф, попросил позвать, если нужно будет передвинуть ещё что-нибудь.

Я однажды спросил, много ли потеряла заказов. Она назвала. Не для того, чтобы я возместил, просто я спросил. Было меньше денег и больше возни, чем в её первоначальной картинке. Я выслушал, не сказал «я же предупреждал».

На самом деле я не предупреждал об опасности, которой сам не знал. Задним числом выходило очень удобно назначить себя тем, кто всё предвидел.

Один разговор с заказчицей услышал случайно. Оксана говорила, что нужный состав дома не собирает, предлагала другие варианты. Женщина на том конце что-то долго объясняла, жена слушала.

— Понимаю, вам нужны именно такие. Тогда лучше обратиться к другому мастеру.

Она закончила звонок, положила телефон.

— Не согласилась? — спросил я.

— Нет.

— Может, рассказала бы про Лёву? Она бы поняла.

— Она, может, и поняла бы. Ей всё равно нужен букет.

Я помолчал. Мне почему-то хотелось, чтобы вокруг обязательно возникло сочувствие, которое подтвердит, что жена всё сделала правильно. А она просто отказалась от неподходящей работы и теперь собиралась разогреть суп. Покупательнице не нужно было выбирать между нашими чувствами и своими цветами.

Я достал две тарелки. Спросил, будет ли Оксана есть со мной. Она ответила: да, сейчас только уберёт записи.

Наташа приехала посмотреть Лёву. Он понюхал её сумку, потёрся щекой о ножку стула и ушёл к своему окну. Дочь села рядом с матерью, спросила про новые правила работы. Я слушал. Раньше такие разговоры казались мне бесконечными подробностями, теперь различал хотя бы, о чём договариваются.

Вечером предложил жене в четверг вместе погулять. Назвал время, спросил, удобно ли.

Оксана посмотрела в записи.

— В четверг не смогу. В пятницу можно.

Я почувствовал знакомое раздражение. Уже вроде бы всё понял, а она опять выбирает другое время. Потом представил: я сам говорю товарищу, что занят, и никто не считает это отказом от дружбы.

— В пятницу давай.

Мы пошли гулять, как договорились. Не обсуждали весь вечер Лёву и не делали вид, что ничего не случилось. Оксана рассказывала, что хочет попробовать в работе, я — про своё. В какой-то момент спросила, не скучно ли.

— Нет. Только названия я все не запомню.

— Я тоже не сразу запомнила.

Дома Лёва встретил нас у двери, прошёл на кухню и остановился возле миски. Оксана занялась его обычными делами. Я убрал куртки, открыл дверь в комнату. На столе лежала чистая бумага для следующего согласованного заказа.

Позже жена сказала, что нужно немного подготовить оформление. Я ответил, что посижу рядом со своей книгой, если ей не мешает. Она освободила край стола.

Через некоторое время я заметил возле своей руки маленький обрезок.

— Это выбрасывать?

— Нет, нужен.

Положил туда, куда она показала. Мы ещё немного посидели. Потом вместе убрали бумаги и инструменты в закрытые коробки, освободили стол. Лёва тем временем устроился на чистой подстилке у окна. Один раз поднял голову на наш разговор, повернулся удобнее и снова закрыл глаза.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий