Калькулятор на телефоне показывал триста восемнадцать тысяч, и Ольга в третий раз пересчитывала, хватит ли на ламинат подороже, когда в дверь позвонила мать — без предупреждения, в десять вечера, с тем самым лицом, которое Ольга знала с детства. Лицо это означало, что сейчас будут просить. Не за себя.
— Олечка, ты только не кипятись сразу, — мать прошла на кухню, не разуваясь толком, в одном тапке. — Я по делу. По важному.
— Мам, я завтра в семь встаю.
— Это про Иру.
Ну конечно про Иру. Про кого ещё в десять вечера без звонка.
Ольга поставила чайник, потому что руки надо было чем-то занять, и потому что без чашки этот разговор не пройдёт. Мать села, расстегнула кофту, выдохнула — целый спектакль перед тем, как сказать главное.
— Ей нужно двести пятьдесят. На новый старт.
Деньги Ольга копила год. Год без отпуска — вместо моря был балкон и сериалы. Год, когда она брала вторую смену по выходным, когда отказалась от новой куртки, ходила в старой, и зимой та продувалась на остановке. Триста восемнадцать тысяч. Квартира — однушка в Кировском, ремонта в ней не было с тех пор, как Ольга её взяла. Обои отходили в углу, плитка в санузле потрескалась, балкон она боялась нагружать. Каждый вечер, засыпая, она представляла, как будет выглядеть кухня. Серая плитка. Свет над столом. Нормальный, человеческий ремонт, первый раз в жизни — для себя.
И вот мать сидит и говорит: двести пятьдесят.
— У Иры что случилось? — спросила Ольга ровно.
— Да всё то же. С Костей разошлись окончательно. Она с Дениской на съёмной, платит двадцать в месяц, работы толковой нет. Хочет начать сначала. Подружка зовёт в долю, маникюрный салон открывать, место хорошее, в Промышленном. Только вход нужен, аренда, оборудование. Двести пятьдесят — и она на ногах.
— А почему ко мне? У Иры есть отец Дениса, есть алименты.
— Какие алименты, Оль. Костя сам без копейки.
— А почему не в банк?
Мать посмотрела на неё, как на маленькую.
— С её-то кредитной историей? Ей никто не даст. А ты — родная сестра. У тебя есть. Я знаю, что есть, ты же копила.
Вот оно. Она знала. Откуда — Ольга и спрашивать не стала, потому что мать знала всё про всех, это была её должность по жизни.
— Я копила на ремонт, мам. Я год копила.
— Ремонт подождёт. Обои твои никуда не денутся. А у Иры ребёнок на руках и жизнь рушится.
Спать она в ту ночь не легла толком. Не из-за денег даже — из-за того, как мать сказала «обои твои». Будто год её жизни — это обои. Будто море, от которого она отказалась, и куртка, которая продувалась, — это так, обои.
Утром позвонила Ира. Голос — мёд.
— Оль, мама говорила? Ты не думай, я отдам. Салон раскрутится — за полгода верну. Я ж не прошу подарить.
— Ир, расписку напишешь?
Пауза. Короткая, но Ольга её услышала.
— Какую расписку? Мы же сёстры. Ты что, мне не веришь?
— Дело не в вере. Двести пятьдесят тысяч — это серьёзно. Если что — у меня хоть бумага.
— Если ты мне расписку суёшь, значит, ты заранее думаешь, что я кину, — голос у Иры прорезался, мёд кончился. — Спасибо, сестрёнка. Я к тебе как к родной, а ты со мной как с должником из микрозайма.
И положила трубку.
Через двадцать минут позвонила мать.
— Ты что Ире наговорила? Девка ревёт. Расписку она ей! Ты бы ещё нотариуса позвала. Стыдно, Оль. Это сестра твоя, не сосед по площадке.
— Мам, без расписки заём больше десяти тысяч вообще юридически не существует. Это закон такой. Я не выдумываю.
— Какой закон, ты о чём! Между сёстрами законы! Совесть — вот закон. У Иры совесть есть, она тебя растила, когда я на двух работах пропадала, ты забыла? Кто тебе косы заплетал?
Этого Ольга не забыла. Ире было пятнадцать, Ольге девять, мать действительно пропадала, и Ира варила макароны и заплетала, да. И водила в школу. И за это, выходит, теперь — двести пятьдесят.
Она сдалась не из-за матери. Из-за Дениски.
Племяннику было шесть, и в прошлом месяце Ольга возила его в зоопарк — Ира попросила, у неё «горело». Мальчишка держал её за руку и серьёзно объяснял, какие пингвины бывают, и в конце сказал: «Тёть Оль, ты добрая, не как мамин Костя». И вот это — «не как мамин Костя» — сидело в ней занозой. Ребёнок без отца толком, на съёмной, с матерью, у которой вечно всё горит. Если салон вытащит Иру — вытащит и его.
Она перевела двести пятьдесят. Без расписки. Сама себе сказала: это не Ире, это Дениске. Так было легче.
Мать позвонила вечером, голос — будто Ольга экзамен сдала.
— Вот умница. Вот видишь, как просто. Я знала, что ты не чужая.
На ремонт осталось шестьдесят восемь. На шестьдесят восемь ремонт не делают. На шестьдесят восемь покупают обои в угол и забывают про серую плитку.
Первые две недели было тихо. Потом мать начала приносить новости — сама, по простоте душевной, гордясь.
— Смотри, как Ирочка ожила! Прям расцвела девка. Скинула мне карточки — загорела, отдохнула.
На фото, что мать совала ей под нос, Ира была на фоне моря. То самое море, которое Ольге было «обои». Дениска с ведёрком на песке.
— Мам. Она на море.
— Ну отдохнули недельку. Перед таким делом — салоном — надо ж сил набраться. Ребёнка вывезла, имеет право.
Следующая карточка — Ира в новом, дорогом. Сапоги, сумка. И маникюр, к слову, сделанный явно не своими руками за свой счёт.
— Это она для салона прихорашивается, — объяснила мать, не дожидаясь вопроса. — Лицо бизнеса. Кто к замухрышке пойдёт ногти делать.
Ольга считала в уме. Море на неделю с ребёнком — тысяч сорок. Сапоги, сумка — ещё тысяч тридцать. Уже семьдесят. Из «нового старта».
— А салон когда открывается?
— Скоро. Там у подружки заминка какая-то с помещением. Но это временно.
Заминка оказалась не временной. К июлю выяснилось, что подружка с салоном «передумала», деньги, которые Ира якобы внесла за долю, никуда не вносились, помещение в Промышленном сдали другим. Ольга узнала это не от Иры и не от матери — случайно, от общей знакомой Светки, которая работала в том самом доме, где якобы должен был быть салон.
— Какой салон, Оль? Там магазин разливного как стоял, так и стоит. Никто там ничего не открывал. Ира тебе про салон рассказывала? Так она ж эту историю ещё в марте всем втирала, до тебя ещё. Денег насобирала и в Турцию слетала.
В Турцию. А море на фотографиях, выходит, было уже потом, на добавку.
Ольга позвонила матери. Спокойно, насколько смогла.
— Мам, салона нет. И не было. Светка сказала.
— Светка твоя сорока. Наговорит.
— Помещение проверь. Спроси у Иры адрес салона. Просто адрес.
Долгая пауза.
— Зачем тебе адрес.
— Затем, что я двести пятьдесят тысяч дала на этот адрес.
Адреса не было. Был долгий, тягучий разговор, в котором мать сначала защищала Иру, потом признала, что «да, что-то с салоном не сложилось», потом сказала фразу, после которой Ольга села на табурет в прихожей, прямо в куртке, потому что собиралась к матери ехать разбираться.
— Оль, ты только не психуй. Я тебе одну вещь скажу, ты должна понять. Я Ире ещё сто тысяч добавила. Из тех, что на чёрный день откладывала. На похороны свои, на всех вас отложенные. Ну не могла я смотреть, как девка мучается.
— Из похоронных?
— Ну а что. Я ж не себе.
— Мам. Ты добавила сто тысяч из общих? Тех, что ты всегда говорила — «это вам всем, когда меня не станет»?
— Да перестань ты про «не станет». Живая пока. Ире нужнее было сейчас, чем вам потом.
Ольга молчала. В голове не складывалось. Триста пятьдесят тысяч ушло в Иру — её двести пятьдесят и сто материнских, общих, тех, что и ей, Ольге, по сути принадлежали тоже. И всё это — в Турцию, в сапоги, в маникюр и в салон, которого нет.
— А Ире ты расписку взяла? — спросила Ольга тихо.
— Какую расписку, ты опять. Это ж дочь.
— Я тоже дочь, мам.
К Ире она поехала сама. Без матери. Съёмная двушка в Промышленном — в том самом районе, где должен был быть салон, только вместо салона — арендованная квартира с новой кофемашиной на кухне.
Ира открыла в халате, не удивилась.
— А, явилась. Мама звонила, предупреждала, что ты бесишься.
— Ир, верни деньги. Хоть часть. У меня ремонт встал.
— Какие деньги. — Ира облокотилась о косяк, спокойная, как удав. — Ты мне их дала. Подарила, по сути. Расписки же нет, помнишь? Сама не захотела. Так что юридически, сестрёнка, — она это слово смаковала, — ты мне ничего не давала. Я тебе ничего не должна.
Вот тут Ольга поняла, что про расписку Ира помнила всё это время. Что отказ от бумаги был не обидой — расчётом.
— Ты на Дениску брала. Я Дениске давала.
— Дениске и пошло. Море видел, мороженое ел. Что тебе ещё надо.
— Я тебе на салон давала.
— А салон не выгорел. Бизнес — это риск, Оль. Не повезло. Бывает. — Ира зевнула. — Ты чего на пороге-то. Зайдёшь? Кофе сделаю, машинка новая.
Ольга смотрела на эту кофемашину через её плечо. Тысяч на сорок машинка.
— Мы же одна семья, неужели тебе жалко, — сказала Ира и улыбнулась, и в улыбке этой было всё: и пятнадцать лет, когда косы заплетала, и сегодняшний расчёт, и абсолютная, спокойная уверенность, что сойдёт с рук. — Я думала, ты добрая.
Дома Ольга достала телефон и открыла переписку с Ирой за март. Та самая, где про салон, про долю, про «отдам за полгода». Скриншоты. Хоть что-то. Села с юристом онлайн, заплатила тысячу за консультацию, и юрист, молодой и честный, сказал то, что Ольга и так знала.
— Переписка — это слабо. Тут нет признания долга прямым текстом, есть разговоры о бизнесе. Перевод был? Назначение платежа какое указали?
— Никакого. Просто перевод.
— Тогда она может сказать, что это дар. И докажет с большей вероятностью, чем вы — заём. Без расписки, при сумме свыше десяти тысяч, письменная форма не соблюдена, ссылаться на свидетелей нельзя по закону. Шансы в суде — процентов двадцать. И госпошлина, и время, и нервы. Честно — себе дороже.
Ольга поблагодарила, отключилась.
Двадцать процентов. Против родной сестры. Через суд, на который мать никогда ей не простит. Мать, которая уже звонила трижды за вечер и в последнем сообщении написала: «Олечка, не доводи до суда сестру, я не переживу. Войди в положение. Ира оступилась, с кем не бывает. Главное — мы семья. Неужели нам из-за денег рвать родное?»
Из-за денег. Будто это она, Ольга, начала рвать.
Мать приехала на следующий день. Снова без звонка, снова в десять вечера, но в этот раз с тортом — мирилась.
— Я понимаю, тебе обидно, — сказала она, ставя коробку на стол, на котором Ольга так и не сделала ремонт. — Но ты же старшая… то есть крепкая ты. Ты выкрутишься. А Ира — она слабая, она всегда такая была, ты ж знаешь. Ну не сложилось у неё опять. Не первый раз. Простить надо.
— Опять. — Ольга усмехнулась. — То есть и раньше было.
— Ну были истории. Деньги — это ж тлен, Оль. А мать у тебя одна, и сестра одна. Из-за бумажек да салонов мы что, друг друга похороним? Я не доживу до такого. — И мать заплакала, по-настоящему, и Ольга знала, что это по-настоящему, и от этого было хуже всего.
Если она пойдёт в суд — выиграет в двадцати случаях из ста, потеряет мать наверняка. Если простит — потеряет деньги, ремонт, и год своей жизни, и веру в то, что в этой семье хоть что-то делится поровну. Но мать останется. И Дениска останется. И за столом на Новый год не будет пустого места.
— Не пойду я в суд, мам, — сказала Ольга. — Успокойся.
Мать выдохнула, заулыбалась сквозь слёзы, обняла её, запричитала про то, что вот теперь всё хорошо, теперь семья, теперь как раньше.
Деньги не вернулись. Ни двести пятьдесят, ни материнские сто — те вообще растворились, будто не было. Ремонт остался в телефоне, в калькуляторе, в той цифре триста восемнадцать, которую Ольга так и не стёрла. Ира через месяц написала в общем поздравлении с днём матери что-то тёплое и общее, будто между ними ничего. Мать пересылала Ольге Иркины снимки — то новый телефон, то опять куда-то поехали, — и каждый раз добавляла: «Видишь, оклемалась девочка, слава богу».
В августе мать позвонила снова. Тем же голосом. С тем же лицом, которое Ольга чувствовала даже по телефону.
— Олечка, ты только не кипятись. Ире опять подзанять надо, немного, тысяч восемьдесят, у неё там зуб, лечить срочно, а денег ни копейки…
Ольга стояла на кухне, у отходящих в углу обоев, которые так и не поменяла. Она открыла калькулятор, стёрла наконец цифру триста восемнадцать, набрала восемьдесят, посмотрела на неё. Потом стёрла и восемьдесят. Положила телефон экраном вниз и прижала ладонью к столу.
— Мам, — сказала она. — Расписку пусть пишет. Тогда поговорим.
И слушала, как в трубке мать набирает воздух для всего, что сейчас скажет.
