Внучка выиграла голосование. Я не понимала, почему она не радуется

Когда объявили результат, я первая позвонила Кате. Сказала: сто восемьдесят шесть человек выбрали твой рисунок. Представляешь, Катюш?

Она помолчала, потом спросила:

— Бабушка, а кому ты ссылку отправляла?

Бабушка в горчичном кардигане и внучка-подросток в серой кофте рассматривают тень от белой чашки под настольной лампой; рядом на кухонном столе незаконченный карандашный рисунок

Я стала перечислять. Дошла до бывшей коллеги Тамары, которая обещала попросить ещё своих, и только тогда поняла: внучка не радуется. Совсем.

Мне пятьдесят восемь, Кате четырнадцать. Живём в Хмельницком, видимся часто, хотя теперь она уже не приходит каждую пятницу ночевать. Учёба, подруги, занятия рисунком. Иногда я скучаю по тому времени, когда для хорошего вечера хватало купить ей новую коробку карандашей.

Ссылку прислала сама Катя. Её студия участвовала в небольшой городской выставке. Часть работ показывали на странице организаторов, там же устроили голосование за приз зрительских симпатий. Бесплатное, открытое; желающие могли пригласить знакомых поддержать понравившуюся работу. Всё это Катя объяснила мне два раза, потому что сначала я решила, будто ей нужно куда-то переводить деньги.

— Да нет, бабуль. Просто посмотреть. Вот моя.

На рисунке была остановка под дождём. Люди теснились под навесом, один мальчик стоял сбоку с большим пакетом. Я посмотрела на маленькую картинку в телефоне, увеличила. Сказала, что очень красиво.

— Я раньше такие остановки не рисовала, — ответила Катя.

— А теперь нарисовала. Молодец.

Она ещё начала рассказывать про свет, но я в тот момент ставила кастрюлю на плиту. Сказала: потом покажешь. Когда закончила готовить, снова открыла ссылку.

У Катиной работы было девять голосов. У другой — уже сорок три.

Я проголосовала. Позвала мужа, Николая. Ему шестьдесят один, к моим тревогам он привык.

— За Катю надо, — сказала я, протягивая телефон.

Он разобрался со своего. Потом спросил, где там остальные рисунки.

— Ниже. Нашу уже нашёл?

— Нашёл.

На следующий день отправила ссылку сестре, подругам, бывшим коллегам. Написала: «Поддержите мою внучку, пожалуйста. Голосование до пятницы». Мне отвечали охотно. Ставили сердечки, спрашивали, куда нажать, присылали короткое «готово».

Тамара позвонила уточнить, какой номер у работы. Я объяснила, она записала.

— Наших надо поддерживать, — сказала она.

Я согласилась. Было приятно, что могу сделать для Кати что-нибудь настоящее. Не купить лишнее, не спрашивать в десятый раз про школу, а помочь там, где ей самой интересно. Ссылку я умела переслать без дочкиной помощи. Голоса прибывали, цифра возле Катиного рисунка росла.

Подруга Лида ответила иначе. Сказала, что посмотрит вечером все работы. Я написала ей номер Катиной, чтобы не тратила время на поиски.

«Номер вижу. Я хочу остальные тоже посмотреть».

Я даже почувствовала укол ревности. Лида знала Катю, покупала у неё на школьной ярмарке открытку. Теперь собиралась неторопливо выбирать между ней и совершенно чужими детьми. Позвонила подруге, заговорила про другое. Сама не выдержала, спросила:

— Ну как там?

— Валя, я ещё не села.

— Там недолго.

— Значит, успею.

После этого мне стало неловко. Лида возвращалась домой поздно, у неё болела мать. И я всё это знала до звонка, просто на несколько минут важнее оказалась цифра возле рисунка. Сказала, чтобы не торопилась, и на этот раз действительно спросила про её дела.

Потом я перестала проверять сообщения от Лиды. Зато остальных всё ещё пересчитывала. Если человек отвечал «какая уже большая», мне хотелось уточнить, нажал ли он нужное. Я несколько раз спрашивала и радовалась, получив подтверждение. Через год внучка могла совсем перестать звать меня в такие свои дела. Сейчас ещё позвала, и мне очень хотелось оказаться полезной.

Моя дочь Юля, Катина мама, спросила, кому я рассылаю.

— Знакомым.

— Только не надо Кате каждые полчаса писать про место.

— Я ей вообще ничего пока не пишу.

Это было правдой. Хотела сюрприз.

В пятницу вечером у Катиной работы стало сто восемьдесят шесть голосов. Следующая закончила со ста семьюдесятью девятью. Результат закрыли, организаторы сообщили, что приз достаётся Екатерине. Я сделала снимок экрана. Руки немного дрожали от радости, будто сама получила хорошую оценку.

После звонка внучке радость быстро прошла.

— Что не так? — спросила я. — Первое место же.

— Это твои знакомые.

— Не только. И вообще, у всех знакомые. В правилах разрешено.

— Я знаю.

— Тогда в чём дело?

Она долго молчала. Я слышала, как на другом конце щёлкает выключатель, потом Катя сказала:

— Я думала, кому-то правда понравилось.

Мне стало обидно за всех: за себя, за Тамару, за людей, которые потратили время. Будто мы пришли с подарком, а нам указали на дверь.

— А моим знакомым не может понравиться?

— Может.

— Тогда почему ты решила, что не понравилось?

— Я не решила. Я теперь не знаю.

Я ответила слишком резко:

— Ну прости, что помочь захотела.

Она сказала: «Бабуль…» Но я уже торопилась завершить разговор. Поздравила ещё раз таким голосом, что поздравлением это не было, и положила телефон.

Николай спросил, что случилось. Я пересказала. Он слушал, сидя над незаконченной газетой, потом сказал:

— Может, она просто не этого ждала.

— А чего? Все хотят выиграть.

— Я не знаю, чего она.

От этого спокойного «не знаю» захотелось спорить ещё сильнее. Я-то знала, сколько Кате значит рисунок. Сколько лет она занимается, как перебирает кисточки, как расстраивается, если что-нибудь не выходит. На столе у неё стакан с водой для кистей, возле него другой, из которого пьёт. Я однажды чуть не взяла не тот. Я знала её жизнь. А теперь оказывалось, что даже помочь не умею.

Вечером написала в круг близких знакомых: «У нас победа! Катина работа лучшая на выставке». Приложила результат. Меня поздравляли. Отвечать было приятно и почему-то тяжело.

Юля позвонила утром.

— Мам, это отдельный приз по онлайн-голосованию. Ты там написала про всю выставку.

— Все поняли, о чём я.

— Не все.

Потом дочь сказала, что Катя придёт к нам в воскресенье, как договаривались. Я переспросила: точно придёт? Юля удивилась. У них, сказала, не было такого разговора, чтобы отменять воскресенье.

— Она хоть понимает, что я хотела хорошего? — спросила я.

— Понимает, мам.

— Тогда почему так сказала?

Дочь вздохнула.

— Я тоже двум знакомым ссылку отправила. Не только ты. И тоже хотела, чтобы ей было приятно. Но она расстроилась. Я не могу ей сказать: радуйся, мы старались.

Мне захотелось спросить, зачем вообще устраивать такие голосования, если потом никому не хорошо. Я и спросила. Юля ответила, что кому-то хорошо, Катя просто ждала другого. Праздник внучке никто не испортил нарочно, из студии уходить она не собирается.

— Ты думаешь, надо отказаться от приза?

— Нет. Мы же его не украли.

Она заговорила быстрее: ей пора было выходить, ещё не нашла второй ботинок. В детстве Катя так же задерживала её у двери бесконечным вопросом. Теперь задерживала я. Попрощалась. Не стала просить дочь ещё раз объяснить Кате мою обиду.

После звонка я открыла сообщения от тех, кому отправляла ссылку. Тамара: «Сделано». Соседка: «За нашу проголосовала». Бывшая начальница: «Удачи девочке». Один знакомый попросил переслать покрупнее, потому что плохо видел, и похвалил дождь. Я почти не обратила внимания на этот ответ, торопилась поблагодарить и идти дальше по списку.

Теперь перечитала его два раза. Он хотя бы посмотрел.

Остальные тоже могли смотреть, могли искренне любоваться. Я этого не знала. Как не знала, почему каждый из ста восьмидесяти шести выбрал Катю. В телефонном разговоре я раздала всем одну причину, ту, которую сама хотела услышать.

Проверила сообщение о победе. Исправила на «приз зрительских симпатий по онлайн-голосованию», дописала спасибо за поддержку. Тамара тут же ответила, что неважно, как называется: главное, девочка молодец.

Я не стала с ней спорить. Девочка действительно молодец. Только сообщение всё-таки оставила исправленным.

В воскресенье Катя пришла раньше матери. Принесла папку с несколькими листами: после обеда собирались вместе пойти посмотреть выставку, рисунок с остановкой был уже там.

Я предложила ей чай. Она попросила воды. Достала телефон, потом убрала. Мы сидели на кухне, где раньше могли молчать без неловкости.

— Я вчера исправила про приз, — сказала я.

— Мама видела.

— Прости, что обиделась. Ты мне не сказала ничего плохого, а я как будто поругала.

Катя обхватила стакан ладонями.

— Я не хотела, чтобы ты всех просила.

— Надо было спросить тебя.

— Я же сама тебе ссылку дала.

— Ссылку дала. А я целую кампанию устроила.

Она чуть улыбнулась этому слову. Я тоже. Потом спросила, не стыдно ли ей теперь получать приз.

— Немного. Но я ничего не нарушала.

— Не нарушала.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— И ты не нарушала. Я не про это.

Я кивнула. Сказала, что не буду больше обещать ей, будто все, кто нажал кнопку, оценили именно её умение рисовать. И что расспрашивать каждого знакомого ради доказательства теперь тоже не собираюсь.

Катя отпила воды.

— Просто ты сама даже не спросила, что там происходит. Сказала «красиво» и пошла суп варить.

Я помнила кастрюлю. Не нашлась с ответом сразу, только спросила:

— Покажешь сегодня?

Она кивнула.

Выставка занимала небольшой зал. Я представляла что-то более торжественное, с отдельными местами для победителей. Здесь работы висели рядом, люди ходили, останавливались, разговаривали. Катя поздоровалась с девочкой из студии. Та держала мать под руку и показывала ей свой лист.

Юля пошла с дочерью к преподавательнице, а мы с Николаем остались возле первой стены. Я поймала себя на том, что ищу только Катину остановку. Задержалась у чужого окна с отражением комнаты. Рассмотрела, потом перешла к следующему рисунку.

Мне не всё нравилось одинаково. Некоторые работы не понимала, у одной хотелось задержаться. Николай сказал, что ему нравится двор с велосипедом. Я уже собиралась сообщить, что у Кати сложнее, и промолчала. Он сам видел, что ему нравится.

Велосипед лежал возле стены, переднее колесо повёрнуто в сторону, на раме пятно облупившейся краски. Вспомнила свой детский: тоже всегда куда-нибудь прислоняли, он падал. Рассказала мужу. Николай нагнулся рассмотреть, потом мы оба отошли, пропуская мальчика с отцом.

Мальчик показал на тот же лист.

— Это твой? — спросила я.

Он кивнул. Отец улыбнулся, ничего не добавил.

— Мне понравилось, что он не как новый, — сказала я. — Очень настоящий.

Мальчик посмотрел на велосипед, будто проверяя мои слова. Ответил, что рисовал свой, старый. Начал рассказывать, как они с отцом однажды забыли убрать его перед дождём.

Я слушала и вдруг вспомнила: ведь и Катя могла ждать такого разговора. Не обещания будущей славы, а чтобы чужой человек остановился, узнал что-то своё и захотел спросить. Хотелось отвести её сюда немедленно, показать, как я теперь умею. Осталась возле Николая. Катя разговаривала с преподавательницей, её не нужно было отрывать ради моего открытия.

У остановки было меньше яркого, чем я помнила по телефону. Мальчик держал пакет не над собой: прикрывал маленькую собаку, сидевшую у ног. Я вообще не заметила её раньше. Сам он наклонил голову, вода стекала с волос на воротник.

Когда Катя подошла, я спросила:

— А он почему не идёт под навес?

— Ему тесно с собакой. Смотри, сколько там людей.

Мы стояли рядом. Она показала, где у девушки мокрый рукав, как светятся фары через дождь, почему у одного человека зонт закрыт.

— Он только пришёл? — спросила я.

— Нет, уже уходит. Я хотела, чтобы не все в одну сторону смотрели.

Ничего этого я не знала. Видела картинку, своё родство с автором и цифру внизу. Теперь рассматривала плохо закрытый зонт и не понимала, как Катя вообще придумала запомнить такое.

— Это с нашей остановки? — спросила я.

— Нет. Сначала с другой рисовала, потом людей меняла.

Она рассказала, как видела мальчика с собакой, но пакет придумала уже дома. У того мальчика был дождевик. Мне захотелось возразить: значит, всё было иначе? Катя, не дожидаясь, показала, что ей не нравилось в первом варианте. Я стала слушать. В рисунке оказалось столько решений, ни одно из которых не требовалось для моего голоса.

Приз вручали в конце встречи: диплом и небольшой набор материалов для рисования. Катя вышла, взяла, поблагодарила. Я хлопала вместе с остальными. Не снимала каждую секунду, только один раз, когда дочь попросила сделать фотографию для семейного альбома.

По дороге домой Катя несла набор в руках. Я спросила, пригодится ли. Она сказала, что да, бумага хорошая. Николай предложил зайти поесть, все проголодались. За столом говорили о разном. Приз лежал рядом с Катиной курткой и не требовал, чтобы весь ужин теперь был про него.

Вечером Тамара спросила, как награждали. Я рассказала, отправила ей фотографию. Она ответила, что рада была помочь. Я поблагодарила. Не попросила оправдываться, смотрела ли она рисунок достаточно внимательно. Она хотела поддержать меня и внучку, сделала то, о чём попросили. За свои слова Кате отвечала я.

Через неделю внучка снова принесла папку. Извлекла новый лист, положила на стол. Там была кухня, совсем не наша: длинный светлый стол, стул у стены и человек, которого видно только со спины.

Я чуть не сказала привычное «как красиво». Спросила, почему на столе две тени от одной чашки.

— Два светильника. Я пробую, как получится.

Она подвинула лист, показала карандашом.

— Тут ещё надо поправить.

Я посмотрела туда, куда она указывала. Не всё поняла, попросила объяснить медленнее. Катя объяснила. Потом подняла на меня глаза:

— Бабуль, а где у вас та лампа маленькая? Можно поставить возле чашки?

Я принесла лампу из спальни и поставила на стол пустую чашку. Катя переставляла лампу, смотрела на тень, меняла угол. Чайник давно выключился. Я села рядом.

— Если ещё повернуть? — спросила я.

Катя подвинула лампу чуть ближе. Мы обе наклонились посмотреть.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий