Я познакомилась с Игорем в тридцать лет. И не на романтическом ужине при свечах, а на дурацком корпоративном тренинге по управлению проектами. Сидели мы в задних рядах, делали вид, что слушаем спикера, а сами тихонько переписывались в мессенджере.
— «Этот слайд вообще о чём?» — написал Игорь.
Я едва сдержала смешок, чтобы не выдать себя перед всей аудиторией.
— «Похоже, о величии отчётов. Как будто если написать слово “стратегия” десять раз, оно начнёт работать само», — ответила я.
Он снова что-то напечатал, и я увидела эти три точки, которые бегают, когда собеседник пишет. Потом пришло:
— «Ты тоже это видишь? Или у меня профдеформация?»
Я улыбнулась и написала:
— «Не у тебя одного. У меня она вообще хроническая».
Так мы и проговорили весь тренинг — короткими репликами, будто подкидывали друг другу мячики, и каждый раз ловили. В этих сообщениях было что-то удивительно правильное: одинаковый взгляд на вещи, ирония, которая не ранит, а наоборот, как будто соединяет. Через полгода мы поженились, а ещё через год съехали от родителей. Сняли квартиру на тихой улице, где по утрам было слышно, как дворник шуршит метлой, а вечером — как соседи тихо спорят о чём-то за стеной.
Быт у нас складывался из мелочей. Утром Игорь ставил чайник, а я, ещё сонная, листала рабочие письма, отмечая, какие задачи нельзя откладывать. По выходным мы вместе шли в супермаркет — и обязательно спорили.
— Да зачем нам три пачки риса? — ворчал Игорь, глядя на мою корзину.
— Потому что рис — это база, — отвечала я, улыбаясь. — На нём всё держится.
— База, — фыркал он. — Ты его ешь, как я хлеб.
— А ты ешь хлеб, как я рис, — парировала я. — Так что мы идеальная пара.
Вечерами, когда оба возвращались уставшими, мы садились на кухне и рассказывали друг другу про день. Я про цифры, таблицы, бесконечные согласования, про то, как один человек может затормозить весь проект просто тем, что не нажал кнопку. Игорь — про снабжение, про то, как деталь, которую ждут две недели, приходит в коробке, где она лежит вверх ногами, и никто не понимает, как так вышло.
Я работала финансовым аналитиком в строительной компании. Мне нравилось, когда хаос из цифр вдруг начинал складываться в понятную картину. Зарплата у меня была стабильная — восемьдесят пять тысяч плюс премии за закрытые проекты. Игорь получал семьдесят тысяч — ровно, без сюрпризов. Мы аккуратно делили бюджет: тридцать две тысячи уходило на аренду, остальное — на коммуналку, продукты, немного откладывали на отпуск.
— Главное, что ни у кого ничего не просим, — говорила я как-то вечером, помешивая суп.
Игорь обнял меня сзади, положил подбородок на плечо.
— Мы сами справляемся. Это круто.
И мне казалось, что это и правда круто. Что мы взрослые, ответственные, умеем договариваться.
Мама Игоря, Галина Аркадьевна, жила в другом районе, в своей двушке, которую получила ещё в советское время. Пенсия у неё была двадцать одна тысяча. Небольшая, но, как она любила повторять, «жить можно». У неё была дача — старый, но крепкий домик, теплица с истрепавшейся плёнкой и покосившийся забор, который год от года требовал ремонта. Галина Аркадьевна вслух не жаловалась, но в разговорах с Игорем то и дело проскальзывали фразы о том, как всё дорожает, как тяжело приходится пенсионерам, как даже самые обычные вещи теперь бьют по карману.
Первый разговор о деньгах случился в начале второго года нашей совместной жизни. Игорь пришёл с работы, сел ужинать и между делом сказал:
— Мам попросила немного помогать. Ну, хотя бы пять тысяч в месяц. Говорит, на лекарства не хватает.
Я подняла голову от тарелки.
— А что за лекарства? Она болеет?
— Да нет, — пожал он плечами. — Ну, витамины, давление… всякое такое.
Я задумалась. Пять тысяч — не такая большая сумма. И всё-таки мне хотелось, чтобы это было прозрачно.
— Давай сделаем это фиксированной суммой, — сказала я. — Чтобы не было потом: «а сейчас нужно чуть больше».
— Конечно, — кивнул Игорь. — Пять тысяч, и всё.
Мне хотелось ему верить. И я поверила.
Четыре месяца всё шло спокойно. Пять тысяч уходили с общего счёта в начале каждого месяца, и я почти перестала об этом думать. Это стало такой же привычной статьёй расходов, как аренда или оплата интернета. Но в мае Игорь вдруг сказал:
— Мам говорит, что теперь нужно десять. Цены выросли, продукты дорожают…
Я посмотрела на него.
— Игорь, коммуналка у неё фиксированная, квартира своя. Что именно так подорожало?
Он немного замялся.
— Ну, она просто говорит, что не хватает. Я не буду её допрашивать.
— Я не прошу допрашивать, — спокойно сказала я. — Я прошу понять, куда идут деньги. Мы же договаривались — пять тысяч, фиксированно.
— Жизнь меняется, — повторил он.
Я вздохнула.
— Хорошо. Пусть будет десять. Но это предел, договорились?
— Договорились, — быстро кивнул он.
Но я уже чувствовала, как внутри шевелится неприятное чувство. Будто моё мнение здесь ценится меньше, чем желание Галины Аркадьевны.
Летом она приезжала к нам дважды. В июне привезла банку малинового варенья и долго рассказывала, как тяжело живётся пожилым людям, как всё вокруг дорожает. Я кивала, угощала чаем, старалась быть вежливой. Во второй раз, в августе, варенья не было. Зато был список дел для дачи.
— Забор совсем прогнил, — говорила Галина Аркадьевна, сидя на нашем диване. — И теплицу надо плёнкой накрыть, старая совсем истрепалась.
— Это же немаленькие расходы, — осторожно заметил Игорь.
— Ну а что делать, — вздохнула она. — Не бросать же дачу.
Я убирала посуду на кухне и мысленно считала: десять тысяч в месяц — это сто двадцать тысяч в год. Плюс теперь ещё и крупные траты на дачу. И мне становилось тяжело дышать от этой арифметики.
Осенью напряжение стало почти осязаемым. Однажды Игорь пришёл домой позже обычного, поел, достал телефон, полистал что-то и убрал. Я сразу поняла: он собирается с мыслями, чтобы сказать что-то неприятное.
— Что-то случилось? — спросила я.
Он помолчал.
— Мам звонила. Говорит, десяти тысяч теперь не хватает.
— Сколько? — переспросила я, хотя уже догадывалась, что услышу что-то неприятное.
— Сорок пять, — тихо сказал он. — Говорит, всё сильно подорожало, нужны деньги на лечение, на дачу…
Я встала, выключила воду, вытерла руки полотенцем.
— Игорь, сорок пять тысяч — это больше половины моей зарплаты. Ты понимаешь?
— Ну у нас же есть твоя и моя…
— Именно, — перебила я. — У нас. Общий бюджет. Из которого мы платим аренду, покупаем продукты, откладываем на отпуск. Если отдать сорок пять тысяч, мы выйдем в ноль. Или в минус.
— Можно в этом месяце не откладывать…
— Мы и так уже не откладываем нормально, потому что каждый месяц уходит десять тысяч, — голос мой звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Я молчала, потому что десять — это терпимо. Но сорок пять — это уже нет.
— Она же мать, — тихо произнёс он.
— Я понимаю, что мать, — я опустилась на стул напротив. — Но объясни мне, что изменилось? Пенсия та же, квартира своя, дача есть. Откуда такая цифра?
— Ей виднее, сколько ей нужно, — сказал он.
Я медленно кивнула.
— Хорошо. А нам с тобой кто объяснит, где взять эти сорок пять тысяч и при этом нормально жить?
Он молчал. Было видно, что сам не знает ответа, но отступать не хочет.
— Может, ты подработаешь немного… — начал он.
— Стоп, — резко сказала я. — Нет. Я не буду подрабатывать, чтобы твоя мама получала сорок пять тысяч в месяц при живой пенсии и собственной квартире. Это не обсуждается.
Он ушёл в комнату. Я осталась на кухне, смотрела на выключенную конфорку и чувствовала, как во мне растёт пустота — не злость даже, а усталость от того, что приходится всё время объяснять очевидное.
Через три дня я открыла банковское приложение и увидела уведомление о переводе сорока пяти тысяч рублей на счёт Галины Аркадьевны. Игорь сделал это без моего согласия. Я несколько раз открывала и закрывала уведомление, будто надеялась, что цифра изменится. Когда он вернулся с работы, я не стала кричать.
— Ты перевёл сорок пять тысяч, — сказала я спокойно.
— Марин… — начал он.
— Не надо, — остановила я. — Ты сделал это с нашего общего счёта. После того, как я сказала «нет». Ты понимаешь, что это значит?
— Она позвонила, сказала срочно…
— Ты выбрал не обсуждать со мной, а сделать так, как удобно тебе и твоей маме, — повторила я. — Без меня.
— Она же не чужая, — проговорил он.
— И я не чужая, — тихо сказала я. — Я тоже семья.
Разговор не привёл ни к чему. Он оправдывался, говорил, что больше так не будет, что мама правда нуждается, что я не понимаю. А я слушала и понимала одно: он не видит проблемы. Для него проблема — это мама, которой нужна помощь. А я — та, кто мешает эту помощь оказать.
Перед сном я перевела свою следующую зарплату на личный счёт. Просто так. На всякий случай.
Следующие недели тянулись, как резина. Мы готовили ужины, смотрели телевизор, обсуждали рабочие мелочи, но между нами стояла стена. И я замечала, как Игорь всё чаще уходит с телефоном в другую комнату, говорит тихо, почти шёпотом. Однажды я подошла к двери за зарядным устройством и услышала обрывок разговора:
— …нет, мам, она не хочет. Говорит, много… Ну я не знаю. Она вообще с деньгами тяжело…
Я взяла зарядку и вернулась на кухню. Села, сложила руки на столе. Внутри всё сжималось от обиды: меня обсуждали, как будто я не человек, а статья расходов.
Когда Игорь вышел из комнаты, я спросила:
— С мамой говорил?
— Да, звонила, — ответил он, не глядя.
— Обо мне?
Он чуть замялся.
— Подслушала?
— Случайно услышала кусок. Достаточно.
Он сел напротив, потёр висок.
— Мам просто интересуется. Она же понимает, что мы живём вместе, что деньги общие…
— Деньги не общие с твоей мамой, — сказала я. — Общие с тобой. Это разные вещи.
Он не нашёл, что ответить.
В ноябре на работе мне объявили квартальную премию — девяносто восемь тысяч. Почти месячная зарплата сверху. Я ехала домой в метро и представляла, как потрачу эти деньги: давно хотела обновить ноутбук — старый уже третий год подвисал на самых простых задачах. Ещё хотелось отложить часть на отпуск — в этот раз хотелось поехать куда-нибудь подальше, туда, где можно просто дышать и не думать о чужих проблемах.
За ужином я ничего не сказала. Не из скрытности, а потому что деньги ещё не пришли, а говорить о том, чего нет в руках, не хотелось. Премию перечислили в четверг. Я увидела уведомление в обеденный перерыв и сразу перевела сумму на личный счёт.
А в пятницу вечером Игорь спокойно сказал:
— Мам звонила. Говорит, рада за тебя, слышала про премию.
Я подняла взгляд от тарелки.
— Откуда?
Он немного отвёл глаза.
— Я сказал ей. Видел сообщение у тебя в телефоне.
Я положила вилку.
— Зачем?
— Ну мы разговаривали. Она спросила, как дела на работе…
— И ты рассказал про премию.
— Ну… да.
— Что она сказала? — спросила я, хотя уже знала, что услышу.
— Говорит, хорошо бы в холодильник новый вложить часть. У неё совсем старый, гудит, не морозит нормально…
— Сколько? — тихо спросила я.
— Хороший стоит около восьмидесяти…
Я медленно подняла голову.
— То есть ты пришёл домой и рассказываешь мне, что твоя мать хочет взять мою премию на холодильник.
— Не взять, а…
— Именно взять, — повторила я. — Потому что я это заработала. Не ты, не она. Я.
Ужин остался недоеденным. Я убрала тарелку, сполоснула её и ушла в комнату.
На следующий день позвонила Галина Аркадьевна. Я была дома, работала из дома. Телефон завибрировал на столе рядом с ноутбуком.
— Мариночка, добрый день, — голос у неё был мягким, почти задушевным. — Как ты? Как работа?
— Спасибо, хорошо, — ответила я, заранее зная, к чему идёт разговор.
— Слышу, тебя отметили на работе. Молодец. Игорь говорил, что у вас хорошее предприятие, ценят людей.
— Ценят, — согласилась я.
— Вот и славно, — сказала она, и голос её чуть изменился, стал чуть менее задушевным, чуть более деловым. — Знаешь, у меня холодильник совсем плохой. Гудит ночами, я не сплю. Продукты не держит — молоко уже на следующий день скисает. Самой не вытянуть, пенсия маленькая. Ты же понимаешь. Мы же семья.
Я смотрела на экран ноутбука, на таблицу с цифрами, и вдруг поняла, что устала объяснять одно и то же.
— Галина Аркадьевна, — сказала я ровно. — Я не буду покупать вам холодильник из своей премии.
Пауза на том конце провода была короткой, но ощутимой.
— Ну как же… — в голосе появилась обиженная нотка. — Это же семья. Мы не чужие люди.
— Я понимаю. Но это мои деньги, которые я заработала сама. И я сама решаю, куда их потратить.
— Но Игорь говорил…
— Игорь не распоряжается моей зарплатой, — сказала я и почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло — будто я наконец-то сказала то, что должна была сказать давно.
Галина Аркадьевна помолчала. Потом произнесла уже холоднее:
— Ну что ж. Я поняла тебя, Мариночка.
И нажала отбой первой.
Вечером Игорь вернулся с работы и сразу начал:
— Мам звонила, она расстроена. Говорит, ты отказалась.
— Я отказалась покупать холодильник из своей премии, — спокойно сказала я. — И я не обязана этого делать.
— Марина, это восемьдесят тысяч. У тебя же почти сто.
— У меня девяносто восемь, — уточнила я. — Из которых я планирую купить нормальный ноутбук — он мне нужен для работы — и отложить остаток на отпуск. Мы уже два года никуда не ездили.
— Мама нуждается.
— Игорь, у твоей мамы есть пенсия, собственная квартира без кредитов и сын, который переводит ей сорок пять тысяч в месяц, — я поставила сковородку на плиту и повернулась к нему. — Это не называется «нуждается».
— Она на одну пенсию не может купить холодильник!
— А почему из сорока пяти тысяч, которые ты ей переводишь каждый месяц, она не может откладывать? — спросила я.
Он замолчал.
— Я не отдам премию на холодильник, — сказала я спокойно. — Это окончательно.
— Ты не понимаешь, каково ей, — повысил он голос.
— Она обнаглела, — вдруг вырвалось у меня. — Она живёт на собственной квартире и получает от нас сорок пять тысяч в месяц. Я повторяю: это не нужда.
— Ты жадная! — резко бросил он.
Я выключила конфорку и обернулась.
— Повтори.
Он сжал зубы.
— Ты думаешь только о себе. Мама просит помощи — ты отказываешь. Тебе что, сложно?
— Сложно, — сказала я, и голос мой вдруг стал твёрдым. — Знаешь почему? Потому что сначала было пять тысяч. Ты обещал — фиксировано. Потом десять. Потом сорок пять. Потом ты без моего согласия снял деньги с общего счёта. А теперь она хочет почти всю мою премию. И ты сидишь и говоришь, что я жадная.
Он встал.
— Мама заслуживает помощи!
— А я заслуживаю мужа, который хотя бы раз спросит, что думаю я, а не только что думает его мать! — я тоже повысила голос. — Пусть твоя мать сначала научится жить на свои деньги, а потом считает мою зарплату!
Слова вырвались громко, без обратного пути. Я стояла и смотрела на него, и впервые за долгое время не чувствовала вины за то, что сказала правду.
— Ты это про мою мать?! — голос Игоря стал жёстким.
— Я это про ситуацию, — сказала я уже тише. — Которую ты создал.
— Ты оскорбила её!
— Я высказала то, что думаю, — ответила я. — Наконец-то.
Он достал телефон. Я поняла — сейчас позвонит маме. И точно: через секунду из трубки донёсся голос Галины Аркадьевны, сначала тихо, потом громче — он включил громкую связь.
— …говорит, что ты должна жить на свои деньги! — передавал Игорь.
— Господи, — произнесла Галина Аркадьевна. — Это она так про меня? Я же ничего такого не просила, Игорек. Просто сказала, что холодильник плохой…
— Вы просили девяносто тысяч, Галина Аркадьевна, — сказала я в сторону телефона.
— Игорек, скажи ей, — попросила она.
— Марина, прекрати, — Игорь опустил телефон. — Отдай на холодильник. Не будь такой.
— Какой — такой? — переспросила я.
— Жёсткой. Бессердечной.
Я коротко рассмеялась, без веселья.
— Бессердечной. Хорошо. Ты начал с пяти тысяч. Сейчас просишь мою квартальную премию. И я бессердечная.
— Мама нуждается!
— Тогда помогай ей из своей зарплаты, — сказала я твёрдо. — Своей, Игорь. Не из общей. Не из моей.
Он бросил телефон на стол экраном вниз. Прошёлся по кухне, остановился у окна.
— Ты понимаешь, что это не закончится? — сказал он тихо, почти угрожающе. — Ты будешь каждый месяц платить, как и раньше. Сорок пять тысяч. Это наша договорённость.
— Чья договорённость? — переспросила я, и голос мой прозвучал неожиданно спокойно, будто внутри щёлкнуло что-то, отрезавшее остатки надежды на понимание. — Ты с ней договаривался? Без меня?
Игорь резко обернулся, будто я ударила его этим вопросом.
— Это же мама! — почти выкрикнул он. — Я не могу ей сказать «нет».
— А мне можешь, — тихо сказала я. — Мне ты говоришь «надо», «она просит», «это семья». А я — тоже семья. Или я тут просто для того, чтобы считать бюджет и кивать?
Он сжал кулаки, потом разжал, будто сам себя одёргивал.
— Ты всё усложняешь.
— Ничего я не усложняю, — я подошла к столу, взяла телефон, открыла банковское приложение. — Смотри. Вот наш счёт. Вот твои сорок пять тысяч, которые ты перевёл без моего слова. Вот моя премия — девяносто восемь тысяч. Я перевела её на личный счёт. Потому что если я этого не сделаю, завтра она станет «общим решением», о котором я узнаю последней.
— Значит, ты мне не доверяешь, — процедил он.
— Я не доверяю ситуации, — поправила я. — И не хочу быть той, кто вечно виноват, потому что «не помогает».
Он шагнул к двери, будто хотел уйти, потом остановился.
— Знаешь, я думал, ты другая. Думал, ты понимаешь, что семья — это не про «моё» и «твоё».
— Семья — это как раз про «наше», — спокойно сказала я. — А не про то, что твоё «наше» — это деньги на маму, а моё «моё» — это мои нервы и моя зарплата.
Он ничего не ответил. Просто вышел, хлопнув дверью.
Я осталась стоять посреди кухни. Тишина была такой плотной, что даже тиканье часов казалось криком. Я села на табурет, обхватила себя руками, будто пыталась удержать то, что рассыпалось.
Через час он вернулся. Не злой, не мягкий — какой-то пустой. Сел напротив, посмотрел на меня, будто видел впервые.
— Давай по-другому, — сказал он устало. — Давай ты не будешь трогать эти сорок пять. А я… я буду сам их переводить. Из своей зарплаты.
Я подняла на него глаза.
— Из своей?
— Да, — кивнул он. — Оставлю тебе твои деньги. Ты не будешь их видеть, не будешь нервничать.
Я рассмеялась, но без веселья.
— Ты предлагаешь мне закрыть глаза и делать вид, что всё нормально?
— Я предлагаю не ссориться, — тихо сказал он.
— А я не хочу «не ссориться», — ответила я. — Я хочу, чтобы мы вообще не оказывались в таких разговорах. Чтобы ты сначала говорил со мной, а потом решал, сколько и кому. Чтобы я не узнавала о переводах из уведомлений.
Он помолчал.
— Ладно. Больше никаких переводов без твоего слова.
— Без моего согласия, — поправила я. — Не «слова», а согласия. И не потому что я «жадная», а потому что это справедливо.
Он кивнул, будто сдаваясь.
Но я уже не чувствовала облегчения. Потому что поняла: он соглашается не потому, что понял меня, а потому, что устал спорить.
На следующий день я ушла с работы пораньше. Хотела прийти домой, налить себе чаю, посидеть в тишине и подумать, можно ли всё это склеить. Но когда открыла дверь, увидела на полке в прихожей два пакета с вещами Игоря. Рядом лежала записка: «Уехал к маме. Надо подумать».
Я села на пол прямо в коридоре, прислонилась спиной к стене и закрыла лицо руками. И вдруг поняла, что не плачу. Вообще. Внутри была не боль, а какая-то звенящая пустота — будто из комнаты вынесли всю мебель, и теперь эхо гуляет по голым стенам.
Вечером позвонила Галина Аркадьевна. Я посмотрела на экран, подумала пару секунд и взяла трубку.
— Мариночка, — голос у неё был мягким, почти заботливым. — Ты не переживай. Игорек сейчас у меня. Он просто устал. Вы оба устали. Это бывает.
— Спасибо, — сказала я ровно. — Но я не переживаю.
Пауза на том конце провода была долгой.
— Как это не переживаешь? — осторожно спросила она.
— Потому что устала переживать, — ответила я. — Устала объяснять, почему я не хочу отдавать свои деньги. Устала быть «неправильной» только потому, что считаю иначе.
— Но он же сын… — начала она.
— И я жена, — перебила я. — Была. И хотела, чтобы меня слышали.
Она вздохнула.
— Молодёжь сейчас всё по-другому понимает. Раньше семья держалась на уважении к старшим.
— Семья держится на уважении друг к другу, — сказала я. — А не на том, кто старше.
В трубке повисла тишина. Потом Галина Аркадьевна тихо сказала:
— Ну ладно. Ты подумай. Может, помиритесь.
— Может, — согласилась я. — Но не так. Не ценой моих границ.
И нажала отбой.
Следующие дни тянулись медленно. Игорь звонил пару раз — коротко, без эмоций. Спрашивал, забрала ли я его оставшиеся вещи. Я сказала, что да, сложила в коробку и оставила у консьержа. Он поблагодарил. Всё.
Однажды вечером я открыла шкаф и увидела там его старую толстовку — ту самую, в которой он ходил по выходным, когда мы ездили на дачу к друзьям. Я вытащила её, прижала к себе, вдохнула — и там ещё остался его запах, смешанный с запахом кофе и улицы. И вот тут я наконец заплакала. Не из-за него, а из-за того, что всё, что мы строили, рассыпалось так легко. Из-за того, что любовь не выдержала простого вопроса: «А мы будем это обсуждать?»
Через неделю я подала заявление на развод. Без драмы, без слёз — просто заполнила форму, отправила, поставила галочку напротив «без спора о разделе имущества». Квартира была съёмная, делить было нечего.
А потом купила себе новый ноутбук. Тот самый, о котором думала давно. Включила его, посмотрела, как быстро открываются тяжёлые таблицы, как не зависает программа, и вдруг почувствовала странное удовлетворение — не от покупки, а от того, что я сама это выбрала. Сама решила. Сама заплатила.
Весной я взяла отпуск и улетела на море. Сняла маленький домик с террасой, где по утрам пахло солью и цветами. Там я впервые за долгое время не проверяла банковские уведомления каждые полчаса. Не думала, хватит ли денег на аренду. Не гадала, не появится ли вдруг новая «срочная» статья расходов.
В последний день отпуска я сидела на террасе с чашкой кофе, смотрела на море и думала, что свобода — это не когда никого нет рядом. Свобода — это когда рядом есть люди, но никто не считает твои деньги и не решает за тебя, что для тебя «правильно».
Телефон тихо пискнул — пришло уведомление о списании за отель. Я открыла приложение, посмотрела на сумму, потом на остаток на счёте. И улыбнулась. Всё сходилось. Все деньги на счёте были моими. Заработанными. И потраченными на то, что важно мне.
Это было маленькое, но очень твёрдое чувство — чувство опоры. Как будто я наконец-то встала на свои ноги и поняла: я могу быть хорошей женой, хорошей дочерью, хорошей подругой. Но я не обязана быть кошельком для чужой обиды или чужой привычки.
Когда самолёт взлетел, я закрыла глаза и подумала: пусть впереди будет непросто. Пусть будут новые решения, новые ошибки, новые разговоры. Но теперь я точно знаю одно: я больше не буду молчать, когда меня не слышат. И не буду стыдиться того, что защищаю себя.
Потому что себя защищать — это не жадность. Это забота. Самая главная.
