Моя сумка оказалась у женщины, на которую я уже успела рассердиться

Чужое полотенце было белым. Я смотрела на него и думала, что у меня жёлтое, с обтрепавшимся краем, а это белое. Совершенно ненужная мысль: от повторения цвет не менялся.

Я положила полотенце обратно и наконец посмотрела на сумку. Тёмно-синяя, такая же, как моя. Только на молнии не было узелка из зелёной нитки, который я завязала, когда отломился язычок.

— Ну вот, — сказала я пустой ванной. — Прекрасно отдохнула.

Две женщины под козырьком в дождливый день проверяют одинаковые тёмно-синие сумки на лавке: в одной жёлтое полотенце и зелёная нитка на молнии, в другой белое; женщина в светлом плаще держит ключи.

Это был мой первый свободный воскресный день за три недели. Я работала парикмахером, и чужие выходные часто оказывались моими самыми занятыми днями. К сорока четырём годам перестала считать, что иначе у всех должно быть устроено. Но своё воскресенье ждала.

Муж, Игорь, собирался готовить обед. Сын Кирилл, пятнадцать лет, обещал сам разобраться с домашним заданием. Я хотела утром поплавать, потом пройтись, купить что-нибудь к чаю и хотя бы час посидеть без разговоров о том, как лучше подстричь затылок.

В воде всё шло хорошо. Я не считала, сколько раз проплыла дорожку, не пыталась догнать женщину в красной шапочке. Она всё равно была быстрее. Постояла у бортика, отдохнула и поплыла ещё немного. Когда вышла, плечи наконец перестали стоять возле ушей.

В раздевалке было тесновато у одной длинной лавки, хотя свободные шкафчики оставались. Люди почему-то собирались в одной части, и мы с соседкой несколько раз извинялись, перешагивая через чьи-то тапочки. Соседка спросила, в ту ли сторону выход. Я показала рукой, не отрываясь от застёжки на кофте.

— Давно не была, всё забыла, — сказала она.

Я ответила, что сама иногда сворачиваю не туда, и больше разговора не поддержала. Говорить совсем не хотелось. Хотелось спокойно одеться, выйти и никому ничего не объяснять.

Свою сумку я уже застегнула и поставила на лавку. Потом сняла с крючка куртку, увидела, что её рукав упал на мокрый край, принялась вытирать. Сумку пришлось отодвинуть: соседке было некуда положить плащ. Рядом оказалась её тёмная сумка, тоже закрытая.

Я присела зашнуровать кроссовок. Узел затянулся плохо, пришлось переделать. В голове уже крутилась лампа: оставила ли я её гореть, когда утром искала резинку для волос. Зачем искать резинку, если всё равно надевать шапочку, я подумала только потом.

Выпрямилась, натянула куртку, подхватила ближайшую ручку. Соседка стояла спиной, надевала шарф. Я сказала ей «до свидания», она отозвалась. Сумка была чуть тяжелее обычного, но в ней ведь лежали мокрые вещи. Я не посмотрела ни на угол, ни на молнию.

У выхода даже обрадовалась, что всё так быстро: поплавала, оделась, свободна. Не нужно ждать ребёнка, который забыл варежки, или отвечать клиентке, которая просит «только спросить». Я стояла в холле с чужой сумкой и была очень довольна тем, как ловко распорядилась своим утром.

Вместо прогулки помчалась домой: вспомнила, что не выключила маленькую настольную лампу. Уже по дороге поняла, что страшного в этом ничего нет, но продолжила идти. Дома проверила лампу, она была выключена. Заодно решила разобрать мокрые вещи. Так и обнаружила белое полотенце.

Часы показывали половину одиннадцатого.

Я позвонила в бассейн. Администратор Маша узнала меня по голосу не сразу, зато слова «чужая сумка» поняла мгновенно.

— У нас как раз женщина звонит по этому поводу. Подождите, пожалуйста, сейчас уточню.

Я стояла в коридоре в одном тапке: второй почему-то остался возле дивана. Смотрела на тёмную сумку и уже сердилась на женщину, которая унесла мою. Могла же проверить. Заметить узелок. В конце концов, не хватать первое попавшееся.

Про себя эту мысль я успела закончить. Вслух, к счастью, нет.

Маша вернулась к телефону.

— Да, у неё ваша. Она тоже только дома увидела. Можно я дам ей ваш номер? Она согласилась, чтобы вы позвонили ей, если вам удобнее.

Я разрешила. Администратор не стала перечислять фамилии и адреса, просто помогла нам связаться. Через минуту у меня зазвонил телефон.

— Елена? Это Наталья. У нас сумки поменялись.

Голос был деловой и немного сердитый. Я сразу выпрямилась, как перед клиенткой, которой не понравился цвет.

— Да. Я уже поняла. Извините.

— У меня там ключи от квартиры. Домофон открыла соседка, а домой не попаду.

Мне стало жарко.

— Давайте я принесу. Вы где?

— Я пока к соседке зашла. Но мне нужно собраться и уехать. Давайте у бассейна. Чтобы опять не искать друг друга.

Я сказала, что буду минут через пятнадцать. До бассейна было чуть больше, но слово «пятнадцать» прозвучало раньше, чем я успела свериться с дорогой. Игорь выглянул из кухни.

— Что случилось?

— Я сумку чужую взяла. Надо поменять.

Он вытер руки полотенцем.

— Подвезти?

— Я сама. Близко же.

На самом деле хотелось справиться быстро и незаметно, пока мой выходной окончательно не превратился в семейный рассказ. Я нашла второй тапок, переобулась, надела куртку. Муж спросил, выключить ли плиту, если всё-таки подождать его пять минут. Я уже стояла у двери и снова отказалась.

На улице пошёл дождь. Не ливень, обычная мелкая неприятность, с которой неясно, доставать ли зонт. Я достала. Ручка сумки съезжала с плеча, телефон зазвонил в кармане, и пришлось остановиться под козырьком закрытого киоска.

Это был Кирилл.

— Мам, у нас печенье есть?

— Кирилл, я сейчас не могу заниматься печеньем.

Он помолчал.

— Я просто спросил.

— На кухне папа. Спроси его.

Положила телефон и почувствовала себя нехорошо. Сын не требовал немедленно вернуться с покупками, не утверждал, что погибнет без печенья. Я отвечала ему так, будто он нёс ответственность и за белое полотенце, и за дождь.

До встречи оставалось уже меньше пяти минут, а я только подошла к перекрёстку. Написала Наталье, что задержусь. Она ответила коротко: «Жду».

От этого одного слова я рассердилась ещё сильнее. Не на себя, разумеется. На интонацию, которую успела придумать к четырём буквам.

В бассейне оказалось два входа: основной и боковой, которым пользовались после ремонта крыльца. Я ходила через боковой последние месяцы и под словом «у бассейна» подразумевала только его. Наталья стояла у основного, потому что раньше всегда приходила туда, а сегодня была здесь впервые после долгого перерыва.

Мы нашли это различие не сразу. Сначала я отправила сообщение, что пришла. Она написала: «Не вижу». Я посмотрела на пустую дорожку и позвонила.

— Вы возле стеклянной двери?

— Да.

— Я тоже.

— У меня тут ступеньки.

У меня тоже были ступеньки. В этот момент я готова была возненавидеть архитектуру всего здания.

Потом Наталья спросила, вижу ли я круглую клумбу. Я не видела. Мы наконец поняли, в чём дело, и я пошла вдоль здания к другому входу. Всего две минуты, но к тому времени они казались ещё одной испорченной частью жизни.

Наталья стояла под козырьком в светлом плаще, с моей сумкой у ног. На вид лет пятьдесят. Волосы короткие, лицо усталое, на носке туфли тёмное пятно от дождя. Увидев меня, она подняла сумку, но не пошла навстречу.

— Вот ваша.

Я протянула её сумку. Мы обе сразу потянулись к молниям, каждая со своей стороны, и едва не стукнулись лбами. Отступили.

— Давайте на лавку поставим, — сказала Наталья.

Под козырьком стояла узкая лавка. Мы поставили рядом две одинаковые тёмные сумки. Даже потёртость на углу оказалась похожей.

Я нашла зелёный узелок, открыла, увидела своё жёлтое полотенце. Наталья достала связку ключей, подержала в руке и выдохнула.

— Всё? — спросила я.

Она проверила ещё что-то в боковом кармане, кивнула.

Я хотела сказать, что вообще-то свою сумку надо осматривать прежде, чем уходить. Уже открыла рот. Потом увидела собственный узелок под пальцем и закрыла обратно.

— Я, похоже, первую взяла, — сказала я. — Свою отодвинула, когда пальто надевала. А потом подхватила ту, что ближе.

Наталья посмотрела на меня.

— А я оставшуюся. Даже не подумала. Мы с вами обе торопились.

— Я ещё вам пятнадцать минут пообещала. Зря. Не успевала.

— Да я сама вышла позже, чем собиралась. У соседки чай предложили. Пока отказалась, пока объяснила…

Она вдруг засмеялась. Я тоже, хотя повод был совсем небольшой. Две взрослые женщины стояли возле двух мокрых сумок и признавались, что ни одна не оказалась той аккуратной пострадавшей стороной, какой представляла себя по дороге.

Дождь усилился. Наталья посмотрела на часы, я — на улицу.

— Сильно опаздываете? — спросила я.

— Уже не сильно. Я подруге позвонила. Она сказала, чтобы не бежала. Всё равно раньше часу не освободится.

Значит, это были не самолёт, не больница, не погибающее важное дело. Просто её воскресенье, которое она тоже хотела провести иначе. От этого мне стало не легче, а понятнее.

— Я ваш телефон сначала так прочитала, будто вы на меня кричите, — призналась я.

— Какой телефон?

— Сообщение. «Жду».

Наталья подняла брови.

— А что мне надо было написать? Я ждала.

Мы снова засмеялись. Я рассказала про второй тапок и про лампу, из-за которой зачем-то побежала домой. Наталья сказала, что сама после бассейна собиралась зайти за хлебом, но обнаружила пропажу ключей и забыла даже о том, что голодна.

За стеклянной дверью Маша увидела нас, открыла и позвала внутрь переждать. Мы вошли в небольшой холл, поставили сумки рядом со своими ногами. На этот раз я придержала ручку, как ребёнок, которому не доверяют важную вещь.

Администратор принесла сухую тряпку вытереть капли с лавки, спросила, всё ли нашлось. Наталья поблагодарила. Я тоже. Потом мы почти одновременно сказали, что сумки одинаковые, и Маша улыбнулась:

— Я заметила.

Ничего про внимательность взрослых посетительниц она не добавила. Я была ей благодарна.

Минут десять мы сидели в холле. Наталья рассказала, что раньше плавала регулярно, потом бросила и сегодня наконец вернулась. Мне хотелось бодро сказать, что теперь надо обязательно продолжать. Я вовремя вспомнила, как сама собиралась провести идеальное воскресенье, и только спросила, понравилось ли ей.

Она поправила ремень сумки, хотя та уже стояла под лавкой.

— Я ещё утром решила, что мало вещей взяла. Посмотрела и думаю: взрослая женщина, научилась обходиться без трёх лишних пакетов. Удобно же.

— А я по весу ничего не поняла.

— У меня там ещё большая бутылка воды. Почти полная.

Я вспомнила тяжёлую ручку. Стало смешно, что довезла через половину района чужую воду, когда своей напилась дома из крана.

Наталья спросила, где я покупала сумку. Оказалось, в том же магазине, только в разные месяцы. Мы даже обе выбрали тёмную, потому что «практичнее». Это слово произнесли почти одновременно.

— Очень практично получилось, — сказала я.

У Натальи зазвонил телефон. Она ответила подруге, что ключи нашлись и скоро выйдет. Я услышала в её голосе обычное оживление и поняла, что всё это время представляла незнакомую хозяйку одной сплошной сердитой женщиной. А она просто ждала сумку.

— В воде — да. После воды пока не очень, — ответила она.

Я сказала, что у меня примерно так же.

Из сумки пахло знакомой влажной тканью. Я подумала о своём жёлтом полотенце: некрасивое, старое, надо бы заменить. Сегодня никогда ещё не была ему так рада.

Дождь стал тише. Мы вышли, снова проверили узелок и ключи. Наталья пообещала завязать на ручке что-нибудь яркое. Я попросила не зелёное.

Она сказала, что выберет красное, и пошла к остановке. Мы не обменялись обещаниями дружить, не обнаружили общих знакомых, не стали назначать совместное плавание. Номер остался в телефоне под именем «Наталья, сумка». Я потом несколько раз собиралась исправить на что-нибудь приличнее и так и оставила.

Обратно я шла медленно. Выходной уже не получался тем, который придумала заранее. Почти полдня прошло, волосы под капюшоном примялись, кроссовки отсырели. Я вспомнила разговор с Кириллом и позвонила.

— Ты печенье нашёл?

— Да. Папа показал.

— Я зря на тебя рявкнула. Ты нормально спросил.

— А что с сумкой?

Я рассказала. Сын спросил, почему нельзя купить всем разные сумки, и засмеялся над собственной мыслью. Мне тоже стало смешно: именно этого я полчаса назад почти требовала от незнакомой женщины.

По дороге зашла в пекарню. Взяла хлеб и два больших овсяных печенья. Дома и то и другое было, но это лежало на ещё тёплом противне. Продавщица положила печенье в бумажный пакет, я взяла его обеими руками и постояла у двери, согревая пальцы.

Игорь открыл мне дверь с кухонным полотенцем на плече. Суп уже был готов. Спросил, нашлась ли сумка, помог снять мокрую куртку.

— Нашлась. Я там командовала архитектурой бассейна и ругалась на сообщение из одного слова.

Он посмотрел на меня с осторожным весельем.

— Сейчас можно смеяться или попозже?

— Сейчас можно. Только сначала дай поесть.

За обедом я рассказала всё ещё раз. Кирилл хотел узнать, не было ли в чужой сумке чего-нибудь интересного.

— Белое полотенце, — сказала я. — Мне хватило.

После обеда муж убирал посуду, сын ушёл заниматься. Я вынула мокрые вещи, развесила, поставила сумку сушиться. Зелёный узелок ещё держался, но я нашла в ящике маленькое кольцо для молнии и наконец починила то, что откладывала несколько месяцев.

Потом легла на диван. Не села проверять сообщения, не стала планировать, сколько полезного ещё успею до вечера. Просто легла и закрыла глаза. Из кухни слышалось, как Игорь убирает тарелки в шкаф.

Телефон коротко звякнул. Наталья написала: «Красную ленту нашла. Больше не потеряемся».

Я ответила: «Я свою молнию починила. Теперь сложнее будет узнавать».

Она прислала смеющийся значок. Я положила телефон экраном вниз, подтянула к себе плед и всё-таки получила свои полчаса тишины.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий