Я стояла у плиты и жарила куриные бёдра с розмарином. Духовка тихо гудела, в ней запекалась картошка — не жареная, а именно запечённая, с чесноком и тимьяном, как я люблю. На столе уже стояла миска с салатом из свежих огурцов и помидоров, нарезанных крупно, с оливковым маслом и морской солью. Я планировала тихий вечер: мы с Игорем, ужин, бутылка белого вина, может какой-нибудь фильм. Не то чтобы я ждала чего-то особенного — просто хотела посидеть спокойно, без суеты, без объяснений, почему я готовлю так, а не иначе, без кулинарного суда с участием присяжных в лице моей свекрови.
Именно поэтому, когда в половине седьмого раздался звонок в дверь, я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Я ещё не открыла — уже знала.
— Это мама, — сказал Игорь из комнаты, не отрываясь от телефона.
— Откуда ты знаешь?
— Она утром писала, что, может быть, зайдёт.
— «Может быть» — это не «придёт в шесть тридцать вечера без предупреждения».
— Ну, мама же предупредила, что может…
— «Может» — это не предупреждение, Игорь. Это намёк. Прозрачный намёк на то, что я должна быть готова в любой момент.
Он не ответил. Он никогда не отвечал на такие вещи. За три года я слышала от него одно и то же: «Они не со зла», «Они по-доброму», «Просто мама так заботится». Забота свекрови выглядела так: она приходила, садилась за стол, пробовала еду и говорила что-нибудь вроде «А у нас дома борщ с фасолью делают, ты когда-нибудь пробовала с фасолью? Надо попробовать, гораздо вкуснее». Каждый раз — деликатно, мягко, с улыбкой. Но смысл был ясен: то, что готовлю я, — недостаточно хорошо.
Я открыла дверь. На пороге стояли Тамара Дмитриевна и Геннадий Фёдорович. Свекровь — в светлом пальто, с сумкой, в которой, как я уже знала, лежит какой-нибудь гостинец: то домашние пирожки, то баночка варенья, то что-нибудь, что должно продемонстрировать мне разницу между «как надо» и «как я». Свёкор — молчаливый, в кепке, с газетой под мышкой, как всегда.
— Верочка, привет! — Тамара Дмитриевна расцеловала меня в обе щёки. — Мы ненадолго, просто мимо проходили, дай, думаю, зайду, посмотрю, как вы тут живёте.
«Мимо проходили». Они жили в другом конце города, и к нам вела одна автобусная остановка — не то чтобы мимо.
— Проходите, — я посторонилась и улыбнулась. Улыбка уже была автоматической, как у кассира.
Геннадий Фёдорович кивнул мне коротко, снял кепку и повесил её на крючок у двери — на тот самый крючок, на котором Игорь вешал свои ключи. Свёкор делал так каждый раз, и каждый раз меня это немного раздражало, но я молчала. Три года молчала.
Игорь вышел из комнаты, обнял мать, пожал руку отцу.
— О, курица жарится? — Тамара Дмитриевна вдохнула воздух на кухне, как сомелье, оценивающий букет. — Вера, а ты не пережаришь её? А то я смотрю, корочка уже тёмненькая.
— Нет, не пережарю. Я слежу.
— Просто у меня Игорь курицу не любит пережаренную, с детства не любит. Я ему всегда так делала, чтобы сочная была.
— Мам, курица нормальная, — сказал Игорь и сел за стол.
— Ну хорошо, хорошо. А что на гарнир?
— Картошка запечённая, — ответила я. — И салат.
— Картошка запечённая? А жареную ты не хочешь? Просто ваш папа, — она повернулась к Геннадию Фёдоровичу, — не очень любит запечённую. Он говорит, что она сухая.
Геннадий Фёдорович, который до этого молча листал газету, поднял глаза:
— Я не говорил, что сухая. Я говорил, что жареная вкуснее.
— Ну вот! — Тамара Дмитриевна развела руками, будто это всё решало. — Папа предпочитает жареную.
— Вера, а у тебя есть картошка сырая? — продолжила свекровь. — Может, пожарить папе отдельно? Ему быстро, он не привередливый.
Я посмотрела на Игоря. Он смотрел в телефон.
— Картошка в нижнем ящике, — сказала я. — Сковорода на плите.
— Ой, давай я сама, ты что, ты хозяйка, ты устала, я помогу! — Тамара Дмитриевна уже доставала картошку.
То есть — я стояла у плиты, жарила курицу, следила за духовкой, а свекровь рядом чистила картошку, чтобы пожарить отдельно, потому что её муж предпочитал. А мой муж сидел за столом и листал ленту.
— Масло подсолнечное где? — спросила свекровь.
— В шкафчике справа.
— А соль у вас какая? Морская? Папа не любит морскую, говорит, невкусная. Обычная есть?
— Тамара Дмитриевна, есть обычная. На полке, рядом с сахаром.
Через двадцать минут на столе стояли: курица с розмарином, запечённая картошка с чесноком и тимьяном, салат из свежих овощей, жареная картошка на сковороде, хлеб, масло, и вино — я всё-таки открыла бутылку.
Геннадий Фёдорович взял жареную картошку, попробовал, кивнул. Потом взял кусок курицы, пожевал, помолчал и сказал:
— Жёстковата.
— Это бёдра, — ответила я. — Они не могут быть жёсткими, если их правильно пожарить.
— Ну, я говорю, как чувствую, — он пожал плечами.
— Пап, ешь нормально, — сказал Игорь, не поднимая головы от телефона.
Тамара Дмитриевна попробовала салат:
— Вера, а огурцы ты чистишь? Кожура у них горькая сейчас, осенние огурцы — всегда горькая кожура. У нас дома всегда чистим.
— Это фермерские огурцы, они не горчат. Кожура — это витамины.
— Ну, может быть, может быть, — она улыбнулась, но положила огурец обратно в миску.
Я молча села, налила себе бокал вина и начала есть. Курица была сочной, картошка — мягкой и ароматной, салат — свежим и правильным. Всё было хорошо, кроме того, что я не могла этого спокойно есть, потому что каждые тридцать секунд кто-нибудь комментировал.
— А гречку ты не варила? — вдруг спросил Геннадий Фёдорович, отодвигая тарелку с жареной картошкой. — Я гречку люблю. С маслом.
— Геннадий Фёдорович, — ответила я, — гречку я не варила. Я приготовила курицу, картошку запечённую, картошку жареную, салат. Гречки нет.
— Ну, может, сварить? — он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то странное. — Это же недолго, пятнадцать минут.
— Пап, мы только начали есть, — вмешался Игорь. — Давай доедим, что есть.
— Я доедаю. Просто гречку хочу. С курицей гречка — самое то.
Я посмотрела на Игоря. Он смотрел на отца. Я ждала, что он скажет: «Пап, хватит, ешь то, что на столе». Но он сказал:
— Вера, может, правда, сваришь? Пятнадцать минут, не больше.
Я встала. Молча. Поставила кастрюлю с водой на плиту, отмерила гречку, включила конфорку. Пока вода грелась, я вернулась к столу и продолжала есть. Тамара Дмитриевна рассказывала о соседке, которая сделала ремонт в ванной и пожалела, потому что плитка потемнела через полгода. Геннадий Фёдорович слушал, кивал, иногда вставлял «ну да, ну да». Я ела курицу и думала о том, что через тридцать лет свёкор будет так же сидеть за моим столом и просить то гречку, то блины, то холодец, а я буду стоять у плиты и улыбаться.
Гречка сварилась. Я положила Геннадию Фёдоровичу в тарелку, добавила масла, как он любит. Он попробовал, кивнул:
— Вот. Вот это дело. Эту ешь — и жить хочется.
Я подумала: «А то, что я готовила два часа, — после этого жить не хочется?»
И тут Тамара Дмитриевна сказала:
— А омлет можно? Просто я не очень голодная, но омлет хочу. Лёгкий, с молоком. Верочка, ты же умеешь омлет? У тебя такие пышные получаются, я помню.
— Тамара Дмитриевна, — я посмотрела на неё, — на столе курица, две картошки, салат, хлеб, гречка. Вы хотите омлет?
— Ну, если не сложно. Просто я не ем жареное на ночь, а омлет — это лёгкое.
Я встала. Разбила три яйца в миску, добавила молоко, взбила вилкой. Поставила сковороду. Пожарила омлет. Выложила на тарелку, поставила перед свекровью. Она попробовала, помолчала:
— Вера, а ты солила? Что-то несолёный совсем.
— Я солила. Пол чайной ложки.
— Ну, не знаю. Может, мало. У меня мама всегда так делала: щепотку перед тем, как взбивать, и щепотку перед тем, как на сковороду. Две щепотки — и вкус другой.
— Тамара Дмитриевна, я солила нормально.
— Ну хорошо, хорошо. Просто несолёный. Может, ещё раз сделаешь? Ты же быстро умеешь.
Я стояла у плиты, и руки тряслись. Не от злости — от бессилия. Три года. Три года я молчала. Три года ко мне приходили без звонка, садились за мой стол, критиковали еду, просили приготовить ещё и ещё, а я улыбалась и варила, и жарила, и пекла, и подавала, и убирала, и мыла посуду — одна, всегда одна. Игорь сидел за столом и улыбался. Или смотрел в телефон. Или говорил: «Они не со зла».
Я повернулась к свекрови.
— Тамара Дмитриевна. Я не буду делать ещё один омлет.
— Почему? — она подняла брови, как будто я сказала что-то невообразимое.
— Потому что я уже приготовила курицу, запечённую картошку, жареную картошку, салат, гречку и омлет. Шесть блюд. И вы хотите, чтобы я пожарила седьмое — потому что первое было несолёное.
— Ну, Вера, ну что ты так завелась? Это же просто омлет. Пять минут.
— Это не просто омлет. Это третий раз за вечер, когда кто-то просит меня приготовить то, чего нет на столе. Сначала жареная картошка для Геннадия Фёдоровича, потом гречка, теперь омлет. А до этого — чистить огурцы, потому что кожура горькая. Хотя она не горькая.
— Я просто советую, — Тамара Дмитриевна обиженно поджала губы. — Я же от доброты. Хочу, чтобы вкуснее было.
— От доброты — это когда приходишь с тортом и хвалишь хозяйку. А когда приходишь без предупреждения и просишь переделать шесть блюд — это не доброта.
— Вера! — Игорь поднял голову от телефона.
— Нет, Игорь. Нет. Я три года молчала. Три года я варила, жарила, пекла, подавала, улыбалась и молчала. Три года твоя мама приходит, когда ей вздумается, садится за мой стол и критикует каждую тарелку. Твой папа просит гречку, потом говорит, что курица жёсткая. Твоя сестра Лена вваливается в воскресенье утром в пижаме и остаётся до вечера, и я должна кормить её обедом, ужином и полдником. А ты говоришь: «Они не со зла».
— Ну, они правда не со зла…
— Вы находитесь в моей квартире, а не в ресторане! — я уже не говорила — я кричала. — Я не повар! Я не обязана принимать заказы весь вечер! Вы пришли в гости — ешьте то, что на столе. Не хотите — не ешьте. Но не просите меня жарить, варить и печь ещё и ещё, будто я за стойкой в столовой!
Тишина. Такая, что было слышно, как гудит холодильник.
Геннадий Фёдорович положил вилку. Посмотрел на меня — не зло, а внимательно. Потом посмотрел на жену:
— Она права.
— Что? — Тамара Дмитриевна повернулась к нему.
— Она права, Тома. Мы пришли — надо есть, что дают. А не заказывать, как в буфете.
— Я не заказывала! Я просто попросила омлет!
— Ты попросила омлет. До этого — картошку. До этого — чтобы огурцы почистили. До этого — чтобы гречку сварили. Это не гости, это — банкет на заказ. А Вера — не официантка.
Тамара Дмитриевна открыла рот, закрыла, снова открыла. Потом встала:
— Ладно. Я вижу, здесь мы нежеланные гости. Пойдём, Гена.
— Подожди, — Геннадий Фёдорович не встал. Он доел гречку, аккуратно положил вилку на тарелку и посмотрел на меня. — Вера. Извини. Мы правда злоупотребляли. Я не задумывался, если честно. Привык — дома Нина готовит, а здесь… ну, ты же хозяйка. Я и не думал, что тебе тяжело.
— Мне тяжело, Геннадий Фёдорович. Не потому что готовить лень. А потому что я готовлю — а мне говорят, что неправильно. Каждый раз. Три года.
— Понял, — он кивнул. — Больше этого не будет.
Он встал, надел кепку, забрал её с крючка. Тамара Дмитриевна уже была в коридоре, застёгивала пальто с таким видом, будто оскорблённая королева покидает дворец. Геннадий Фёдорович обулся, повернулся к Игорю:
— Сын. Ты жену поддерживай. Она умная женщина. И готовит хорошо. Омлет, между прочим, был нормальный. Просто несолёный немного.
Дверь закрылась. Я стояла в коридоре, и сердце колотилось. Игорь сидел на кухне, молчал. Потом тихо сказал:
— Ты права.
— Что?
— Ты права. Я не поддерживал тебя. Три года. Мама приходила, критиковала, просила — а я сидел и делал вид, что так и надо. Это неправильно.
— Игорь, я не хочу ссориться с твоей мамой. Но я не могу так дальше. Я задыхаюсь. Каждую среду — «может, зайдём?». Каждое воскресенье — Лена с утра. Каждый визит — новые комментарии. Я устала.
— Я знаю. Я поговорю с мамой. Сам.
Через два дня Игорь позвонил матери. Я стояла в коридоре, рядом с кухней, и слышала каждое слово.
— Мам. Послушай. Мы с Верой договорились. Теперь, если хочешь приехать — звони заранее. Не «может быть», а конкретно: «Я приеду в субботу в три». За день хотя бы. И ещё. Не проси Веру готовить отдельно. Что на столе — то и ешьте. Если хочешь что-то конкретное — приноси с собой.
— Игорь! Ты как с матерью разговариваешь?!
— Мам, нормально я разговариваю. По-взрослому. Я три года позволял тебе приходить, когда хочешь, и критиковать Веру. Это моя вина тоже. Но дальше так не будет. Если не хочешь приходить по-человечески — не приходи.
Тишина. Потом:
— Я вашу еду три года ела и ничего не говорила!
— Мам, ты говорила. Каждый раз. «Огурцы почисти», «картошку пожарь», «омлет пересоли». Папа сам признал, что это было лишним.
— Папу послушала!
— Папу и послушала. Мам, я люблю тебя. Но Вера — моя жена. И я не дам её в обиду. Даже тебе.
Тишина. Длинная, тяжелая. Потом Тамара Дмитриевна сказала:
— Ладно. Я приеду в субботу. В три. Что приготовить с собой?
— Что хочешь. Главное — предупреждай.
Она не приезжала три недели. Три недели я готовила в тишине, ела в тишине, мыла посуду в тишине и думала: «Либо она обиделась, либо готовит наступление». На четвёртой неделе позвонила сама — не Игорю, а мне.
— Вера, — голос был ровный, без обычной интонации наставницы. — Я приеду в субботу, если можно. В четыре. С пирогом. Ты не готовь ничего особенного, я посмотрю, что есть, и решу, что привезти.
— Тамара Дмитриевна, конечно, можно. Я готовлю тыквенный суп.
— Ой, тыквенный! Я никогда не ела тыквенный суп. Интересно. Приду — попробую.
Она пришла в субботу в четыре. Без Геннадия Фёдоровича — он остался дома, «чтобы не толкаться», как она сказала. С пирогом — яблочным, с корицей. Села за стол, я налила суп, она попробовала. Помолчала. Потом сказала:
— Вкусно. Правда, вкусно. Я бы не додумалась тыкву в суп добавить.
— Спасибо, — я сказала это и замерла, потому что впервые за три года Тамара Дмитриевна похвалила мою еду без оговорок.
— Только… — она замолчала, и я напряглась, — нет, ничего. Вкусно.
Она улыбнулась. Я улыбнулась в ответ. И мы поели в тишине — спокойной, не тяжёлой, не натянутой. Пирог разрезали, съели по куску, Тамара Дмитриевна спросила рецепт. Я продиктовала. Она записала в блокнот — маленький, потрёпанный, с цветком на обложке.
— Я раньше не записывала чужие рецепты, — сказала она, закрывая блокнот. — Думала, что свои лучше. А свои — свои, а чужие тоже бывают хороши.
Сейчас, полгода спустя, всё по-другому. Не идеально — Тамара Дмитриевна иногда не удерживается и говорит: «А у нас дома…» — но ловит себя и замолкает. Геннадий Фёдорович приезжает реже, но ест всё, что на столе, без заказов. Лена звонит заранее и всегда приносит что-то к чаю — то печенье, то сыр. Игорь моет посуду после ужина. Каждый вечер. Без напоминаний.
Вчера я сидела на кухне, читала книгу, и слышала, как Игорь в ванной гремит тарелками, напевая что-то немелодичное. За окном шёл снег. На плите стоял пустой чайник. Стол был чистый, без крошек, без тарелок, без ожидающих гостей.
И я подумала: вот оно. Вот так и должно быть. Тихо, спокойно, и никто не попросит пожарить ещё сковороду картошки.
