Дочь попросила помочь выбрать цветы. Она ехала к женщине, которая её родила

— Ты бы какие ей купила? — спросила Аня и повернула ко мне телефон.

На экране были букеты. Белые, розовые, с лентами, без лент. Я посмотрела и спросила:

— Кому?

Наталья в тёмно-бирюзовом пальто стоит рядом с взрослой дочерью Аней, которая выбирает небольшой букет ярких гербер в цветочном магазине.

Хотя уже поняла.

— Ирине. Мы в воскресенье встречаемся. Я думаю, без цветов как-то… Не знаю. Вдруг слишком торжественно тоже не надо.

Я взяла полотенце, которым только что вытирала руки, сложила пополам. Потом ещё раз.

— Тебе решать. Ты ведь сама всё устроила.

Аня убрала телефон. Мы стояли на моей кухне, она зашла после работы забрать оставленный у нас зонт. Не собиралась устраивать сложный разговор, просто спросила, какие выбрать цветы.

Я сумела сделать его сложным за одну фразу.

Мне было пятьдесят семь, дочери — тридцать. О том, что мы с Сашей её удочерили, Аня знала с детства. Мы не ждали, пока проговорится родственница, не рассказывали сказку про мой живот, которого не было. Говорили так, как она могла понять в разном возрасте. Потом отвечали на вопросы, когда они появлялись.

Мне казалось, что отвечаем честно. Но всякий раз, когда Аня переставала спрашивать, я чувствовала облегчение. Как будто очередная опасность миновала и можно снова просто жить: собирать в школу, спорить из-за уборки, смеяться над неудачно выбранными шторами.

Теперь она выросла и несколько месяцев искала женщину, которая её родила. Сказала нам об этом сама. Сначала хотела получить сведения о своём прошлом, потом узнала, что возможен контакт. Обратилась за помощью в поиске, не поехала без предупреждения к чужой двери. Прежде чем говорить напрямую, получила согласие Ирины.

Я всё это знала. Каждый новый шаг встречала спокойным «понятно». Потом закрывалась в ванной, чтобы Саша не видел, как я смотрю в одну точку.

До воскресенья всё оставалось где-то среди чужих бумаг и телефонных разговоров. А теперь понадобились цветы. Значит, будет настоящая женщина, к которой моя дочь подойдёт с букетом.

— Мам, я не знаю, как это сделать, — сказала Аня. — Поэтому и спросила.

— А я откуда знаю?

Она посмотрела на меня.

— Ты можешь сказать, что не хочешь помогать. Только не надо вот так.

Я открыла рот, собираясь напомнить, что мы всегда помогали. И вовремя остановилась. Она говорила про один букет, а я уже приготовилась предъявить всю её жизнь.

Аня взяла зонт. Сказала, что на улице дождь заканчивается, можно успеть до остановки. Я проводила её, не обняв, хотя обычно обнимала. Не потому, что специально решила наказать. Просто вся застыла и позволила ей уйти, не исправив ни слова.

Саша пришёл с работы позже. Ему было пятьдесят девять. Мы больше тридцати лет жили в Ровно, в этой квартире Аня выросла. Муж заметил полотенце на столе, спросил, почему оно сложено таким маленьким квадратом.

— Аня заходила. В воскресенье едет.

Он положил сумку на стул.

— Знаю. Сегодня написала.

— Тебе написала?

Саша посмотрел на меня устало.

— Наташ, мне тоже страшно. Не надо сейчас выяснять, кому она что первому сказала.

Я села.

Он спросил про встречу. Я рассказала про цветы и свою фразу. Пока произносила её вслух, снова стало стыдно. Саша не стал немедленно утешать, будто ничего такого я не сказала.

— Мне всё время хочется ей напомнить, — призналась я.

— Что?

Я подняла глаза. Он понял ещё до ответа.

— Всё. Как она росла. Как мы…

Не смогла закончить. Мы не собирались делать из материнства счёт за услуги. Я никогда не думала, что дочь должна возвращать нам бессонные ночи. Но сейчас мне хотелось перечислить их хотя бы мысленно, чтобы никто не посмел усомниться, кто ей мать.

Саша долго молчал. Потом сказал:

— Она ведь не просила нас перестать быть её родителями.

— А если ей там будет лучше?

Он пожал плечами. Не равнодушно — растерянно. Ответа, который избавил бы меня от этого вопроса, у него не было.

В ту ночь я плохо спала. Вспоминала, как Аня маленькой спрашивала, похожа ли на меня. Я отвечала: характером очень. Она тогда сердилась, что я не поняла: про глаза же спрашивает. И я переводила разговор на другое, потому что глаз у неё действительно не было моих.

Утром долго сидела с телефоном. Написала: «Прости за вчера. Я испугалась и ответила тебе обидно». Прочитала. Не добавила «ты пойми меня» и не стала объяснять, сколько мне пришлось пережить. Отправила.

Дочь ответила после обеда: «Я тоже боюсь».

Я смотрела на эти три слова и вдруг поняла, что за всеми своими опасениями почти не представляла, каково ей. В моей голове Аня ехала получать ещё одну мать, возможно, интереснее и ближе по крови. В её голове, наверное, происходило многое, о чём я не знала. И узнавать не торопилась: спрашивала про адрес, время, дорогу — всё, что позволяло обойти саму встречу.

Я позвонила вечером. Спросила, хочет ли она поговорить.

— Хочу, — ответила дочь. — Только не спрашивай, зачем мне это. Я не могу ещё раз объяснять так, чтобы ты не обиделась.

— Не буду.

Она сказала, что не знает, как обращаться к Ирине. По имени — слишком просто, как к знакомой. Иначе — не получается даже представить. Не знает, что рассказать о себе вначале. О работе? О том, что любит? О детстве, которого та не видела?

Мне захотелось немедленно подсказать правильное начало, защитить от неловкости. Впервые за долгое время я узнала в своём желании обычную мать, а не сторожа возле закрытой двери.

— Наверное, можно сначала просто поздороваться, — сказала я. — И не торопиться со всем остальным.

— Наверное.

Аня помолчала, потом добавила:

— Я не хочу выбирать между вами. Мне страшно, что любой хороший рассказ о ней тебе будет больно слушать.

Мне уже было больно. От одного «хороший рассказ». От того, что такая возможность существовала, и я не имела права заранее её отменить.

— Может быть, сначала будет, — ответила я. — Но это не значит, что тебе нельзя рассказывать.

Я боялась произнести обещание, с которым не справлюсь. Поэтому добавила только то, что могла:

— Я постараюсь сама говорить, если мне нужно немного времени. А не отвечать тебе холодно про цветы.

В субботу мы встретились у цветочного магазина. Аня пришла раньше, стояла под козырьком. Я увидела, что она теребит ремешок сумки, как делала перед важными собеседованиями. Раньше я бы сразу велела не нервничать. Теперь просто подошла и обняла.

Внутри пахло мокрыми стеблями. Продавщица спросила, для какого случая. Мы с дочерью посмотрели друг на друга.

— Для первой встречи, — сказала Аня.

Женщина показала несколько небольших букетов. Не стала уточнять, с кем знакомятся. Я была ей благодарна за это короткое деловое равнодушие: никто не заставлял нас объяснять, как должны выглядеть цветы для такой истории.

Аня выбрала герберы. Я посоветовала убрать слишком пышную упаковку: придётся держать букет всю дорогу. Дочь согласилась. Потрогала край бумаги, спросила, не слишком ярко. Я ответила, что ей самой этот цвет всегда нравился.

Продавщица предложила маленькую открытку. Аня взяла одну, подержала и положила обратно.

— Я не знаю, что там писать, — сказала мне.

Мне хотелось подсказать какую-нибудь безопасную фразу. Но ведь безопасной для себя я назвала бы ту, в которой между ними оставалось побольше расстояния.

— Можно пока без открытки, — ответила я. — Ты же сама там будешь.

Аня посмотрела на букет, кивнула. Мы подождали, пока продавщица укоротит бумагу, и дочь сама выбрала простую ленту. Я держала её сумку, чтобы не мешала расплачиваться.

Мы вышли на улицу. Мне хотелось попросить показать фотографию Ирины, но я знала, что сейчас начну сравнивать: сколько ей лет на вид, как улыбается, что на ней надето. Не этого я хотела от нашего дня.

— Ты хочешь, чтобы мы отвезли тебя? — спросила я.

Аня сказала, что доедет сама. Ирина жила в соседнем городе, они заранее договорились о месте и времени. Для первого разговора им обеим было спокойнее встретиться в кафе, а не у кого-нибудь дома.

Я кивнула. Уговаривать дать мне хоть какую-нибудь роль не стала.

Зато спросила, нужна ли ей моя помощь ещё в чём-то. Аня попросила дать маленькую сумку, которую оставила у нас в шкафу: с большим рюкзаком не хотела. Мы зашли домой, нашли сумку. В боковом кармане лежал старый чек и обёртка от конфеты. Дочь засмеялась, вытащила мусор.

— Вот сколько ни убирай, — сказала она.

Я поймала себя на желании сохранить эту обёртку как доказательство, что здесь тоже её жизнь. От собственной мысли стало грустно и немного смешно. Мы выбросили бумажку, сумку она забрала.

В воскресенье Саша предложил поехать за город. Не ждать весь день у телефона. Я сначала отказалась: вдруг Аня позвонит. Он ответил, что телефон можно взять с собой. Мы поехали недалеко, прошлись по дорожке вдоль воды. Каждый раз, когда у меня в кармане что-нибудь вибрировало, я доставала аппарат слишком быстро.

Один раз оказалось сообщение из магазина, другой — напоминание о записи. Саша не делал замечаний. Сам тоже проверял экран, хотя старался незаметно.

— Ты чего боишься? — спросила я.

Он остановился возле скамейки.

— Что я не буду знать, о чём с ней потом говорить. Скажу глупость, а она закроется.

Я кивнула. Мне впервые за эти дни стало не так одиноко рядом с мужем. Он тоже не стоял на твёрдом берегу, с которого можно объяснять мне, как правильно себя вести.

Мы вернулись ближе к вечеру. Аня написала, что встреча закончилась, она едет. Я ответила, что хорошо, поблагодарила за сообщение. Не спросила, сколько просидели и почему так долго.

Дочь позвонила через час. Голос у неё был непривычно тихий.

— Можно я к вам заеду?

— Конечно. Ты поела?

Она засмеялась, коротко, устало.

— Поела, мам. Можно без ужина просто посидеть?

Я сказала, что можно. Пошла было что-нибудь нарезать, остановилась и вернулась в комнату.

Аня приехала с пустой сумкой — букет остался у Ирины. Сняла куртку, села на диван, поджала одну ногу. Саша спросил, не холодно ли ей, и ушёл поставить чайник. Дочь смотрела на свои руки.

Я ждала, что она скажет: всё прошло хорошо. Или плохо. Любой определённый ответ дал бы мне возможность хотя бы понять, где она сейчас.

— Мы очень похожи, — произнесла она.

У меня сразу сжалось под рёбрами.

— Да?

— Когда улыбаемся. И она так же голову наклоняет, когда не понимает вопроса. Я всё время замечала.

Я посмотрела на Анино лицо. Знала, как она наклоняет голову. Тридцать лет знала, но не могла назвать, откуда это взялось. А теперь у движения появился другой человек в начале.

Очень хотелось сказать: а смеёшься ты, как папа. Перевести разговор туда, где мы тоже что-нибудь внесли. Я опустила руки на колени и спросила:

— Тебе это было приятно заметить?

Дочь кивнула, потом заплакала.

Не оттого, что я задала великий правильный вопрос. Просто, наверное, больше не могла сдерживаться. Я пододвинулась, обняла её за плечи. Она прислонилась ко мне, долго молчала. Саша поставил на стол кружки и сел неподалёку.

Аня не рассказала нам всю Ирину жизнь. Сказала немного: о голосе, о неловком первом приветствии, о том, что несколько раз обе замолкали, не зная, как продолжить. Не было ни мгновенного узнавания родной души, ни полного разочарования. Они договорились ещё поговорить, когда немного освоятся с тем, что встретились.

Мне хотелось спросить, почему Ирина тогда приняла то решение. Хотелось услышать ответ, после которого можно было бы поставить её на определённое место. Аня сама сказала, что говорили и об этом, но сейчас она не готова пересказывать. Я ответила, что понимаю. Не стала превращать её возвращение к нам в обязанность выдать отчёт.

Позже дочь спросила, не обиделась ли я на слова о похожести.

Я выдохнула.

— Мне было непросто. Но я рада, что ты смогла сказать.

— Я думала, ты сразу расстроишься.

— Расстроилась немного. Я вообще сегодня много чего чувствую.

Аня посмотрела на меня, слабо улыбнулась.

— Я тоже.

Мы выпили чай. Потом Саша стал рассказывать, как мы днём оба вскакивали на каждое сообщение. Аня смеялась и сердилась: зачем же они так переживали, она ведь обещала написать. Муж ответил, что знал, просто ждал. Это был обычный отец, которого взрослая дочь уговаривала не волноваться сверх меры.

На следующей неделе у меня ещё бывали тяжёлые минуты. Аня присылала фотографию новой книги, потом между делом писала, что поговорила с Ириной. И во мне опять поднималось желание спросить, о чём и сколько. Не всякий раз получалось ответить легко.

Однажды я всё-таки написала сухое «ясно», потом сама перезвонила. Сказала, что не из-за неё такой голос, мне надо немного привыкнуть. Аня ответила, что не ждёт от меня восторга. Ей только не хочется прятать часть своей жизни.

Через три недели она пришла помочь выбрать мне очки. Старые сломались, новые я не могла решить какие брать. Мы смотрели фотографии оправ, Аня безжалостно отвергала те, в которых я, по её словам, сразу собиралась проверять чужие дневники.

Я показывала следующую. Она смеялась, Саша из кухни требовал показать и ему. Потом дочь отвлеклась на сообщение, прочла, убрала телефон.

— Ирина спрашивала, какие цветы тебе нравятся, — сказала она. — Я сказала, что сама знаешь, какие купишь, те и будешь хвалить.

Я улыбнулась. Это действительно была моя привычка.

— Герберы мне тоже нравятся, — ответила я.

Дочь кивнула и вернулась к оправам. Я выбрала фотографию, увеличила, поднесла телефон поближе. Аня взяла его у меня, чтобы я могла нормально разглядеть, и мы снова стали спорить о цвете.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий