Конверт был с двумя лебедями, шеи выгнуты сердечком, тиснение золотом. Сабина такие видела только в отделе поздравительных открыток, куда заходила раз в год.
— Это тебе, — сказала золовка Вера и как-то двинула бровями. — Ну и вообще.
«И вообще» повисло в воздухе. Сабина повертела конверт. Тяжёлый, плотный — сразу видно, не в переходе покупали.
— По какому поводу?
— Открой, чего гадать.
***
Она открыла дома, вечером, когда сняла рабочую блузу и повесила на плечики — привычка двадцати лет в цеху, вещь должна висеть, а не комкаться. Достала карточку. Тоже с лебедями, тоже с золотом.
«Приглашаем вас разделить радость бракосочетания Кристины и Артёма. 12 июля. Церемония и банкет — в семейной усадьбе по адресу…»
Дальше стоял адрес. Её адрес. Садовое товарищество «Мичуринец», участок сорок один. Её дача.
Сабина прочитала три раза. Потом ещё раз — вслух, тихо, будто на слух буквы сложатся иначе.
Не сложились.
***
Дачу она поднимала четыре года. Началось с того, что умерла тётка Нина, единственная материна сестра, и оставила двушку в Ростове. Двушка была старая, на первом этаже, но своя, и продали её за приличные деньги — три с лишним миллиона.
Родня решила за Сабину сразу.
— Машину купи, — советовал брат Толик, Верин муж. — Твоя же на ладан дышит.
— Толя, куда ей машина, — отмахивалась Вера. — Пусть на книжку положит, проценты капают.
А Сабина взяла и вложила почти всё в дачу. В тот самый «Мичуринец», где стоял облезлый щитовой домик с провалившимся крыльцом, доставшийся ей от родителей мужа ещё до развода. Развелась она давно, домик остался ей — бывший, уходя к молодой, махнул рукой: забирай сарай, мне не жалко.
Сарай Сабина превратила в дом.
Фундамент, брус, крыша из металлочерепицы. Скважина. Септик — настоящий, не выгребная яма. Терраса под виноградом. И баня. Баня была её гордостью — сруб, печь-каменка, комната отдыха с деревянными полатями. Она сама рисовала эскизы на миллиметровке, как выкройку, и мастера смеялись: технолог, у вас всё по лекалам.
Вся родня эти четыре года смотрела на стройку как на блажь.
— Три миллиона в землю закопала, — качала головой Вера на каждом дне рождения. — Одна баба на даче. Для кого стараешься?
— Для себя, — отвечала Сабина.
— Ну-ну.
***
И вот теперь «для себя» превратилось в «семейную усадьбу».
Сабина позвонила Вере в тот же вечер.
— Вера, я пригласительное прочитала.
— И как? Красиво же, Кристинка сама макет выбирала.
— Красиво. Только там мой адрес стоит.
— Так а чей же ещё. — В голосе Веры звякнуло удивление, искреннее. — У тебя ж усадьба целая. Не в квартире же свадьбу играть, Кристинка в однушке с Артёмом ютится.
— Вера. Меня кто-нибудь спросить собирался?
Пауза. Короткая, как вдох.
— А чего спрашивать-то? У тебя дача простаивает всё лето, стоит, зарастает. А тут дело хорошее, семейное. Мы всё сами организуем, ты пальцем не пошевелишь. Сиди себе, радуйся.
— Что значит «сами организуем»?
— Ну как. Кейтеринг заказали уже, ребята со своими столами приедут, шатёр поставят. Машины гости на газоне оставят, там же ровно, ты ж траву сеяла. Баньку для фотосессии откроем, невеста в пару́ хочет сняться, сейчас модно. Красота!
Кейтеринг по её грядкам. Шестьдесят машин по газону, который она два года выхаживала, подсевала, катала катком, взятым напрокат. Баня, куда чужие люди в обуви полезут «для фотосессии».
— Вера, шестьдесят человек — это…
— Пятьдесят восемь, — уточнила Вера с гордостью. — Я считала. Ну шестьдесят, для ровного счёта.
***
Она не спала полночи. Не от обиды даже — от тупого изумления. Двадцать лет она кроила на этих людей: Вере юбки перешивала, Толику брюки укорачивала, Кристине выпускное платье шила по ночам, потому что в ателье заломили цену. И ни разу никто не спросил — можно ли. Просто приносили ткань и говорили: ну ты же умеешь.
Умеешь — значит, должна.
Утром она позвонила Вере снова.
— Я не согласна.
Тишина в трубке была плотная.
— В смысле — не согласна? — переспросила Вера медленно.
— В прямом. Свадьбу на моей даче я не разрешаю.
И тут Вера выкатила главное. Тем голосом, который приберегала для скандалов в очередях.
— Ты что? Пригласительные УЖЕ разосланы! Шестьдесят штук! Люди из Волгодонска едут, тётя Галя из Краснодара билеты взяла! Ты опозорить нас хочешь? Перед всей роднёй, перед сватами? Кристинке жизнь сломать в самом начале?!
— Вера…
— Нет, ты скажи! Тебе трудно, что ли? Один день потерпеть не можешь ради родного человека? Всегда ты такая была — себе да себе! Тётка Нина двушку тебе оставила, а не нам, и то ты в землю всё зарыла, никому копейки!
Вот оно. Двушка. Всплыла-таки.
— Вера, двушку тётя Нина оставила мне.
— Ой, ну конечно, тебе. Ты у нас особенная. — Вера задохнулась. — Значит так. Свадьба двенадцатого. Хочешь позорить — позорь. Только потом не жалуйся, что родня отвернулась.
И бросила трубку.
***
Сабина посидела на кухне. Потом достала из шкафа папку — обычную, картонную, в такой она держала выкройки. Написала на обложке маркером: «Свадьба».
Скандалить она не умела. Двадцать лет в цеху научили другому: не кричать, а считать. Не спорить, а показывать бумагу. У них там если норму выработки оспариваешь — неси хронометраж, а не ори на мастера.
Она села за телефон и начала обзванивать загородные площадки.
***
Три дня она собирала прайсы. Звонила, представлялась, задавала вопросы технолога: какая вместимость, входит ли обслуживание, есть ли своя кухня, сколько стоит день, что с уборкой, что с электричеством для оборудования кейтеринга.
«Дубрава» — банкет на шестьдесят, шатёр их, свет, вода, парковка асфальтовая. Сто сорок тысяч за день.
«Тихая заводь» — сто двадцать, но кейтеринг только их собственный.
«Усадьба Донская» — сто пятьдесят пять, зато прямо на берегу, и — Сабина специально уточнила дважды — двенадцатого июля свободно. Отменилась пара, аванс сгорел, площадка стоит.
Она распечатала все три прайса на работе, на цеховом принтере. Ровные листы, печати, реквизиты. Положила их на стол дома. Сверху — пригласительное с лебедями.
Красивое рядом с деловым. Как эскиз рядом с готовым лекалом.
***
В субботу она позвала Веру и Толика к себе. Не на дачу — в квартиру, в свою двушку в панельке на Красинской. Специально. Чтобы разговор был на её территории, где нет ни газона, ни бани, ничего, что можно назвать «простаивает».
Вера пришла с поджатыми губами. Толик — виновато, он вообще в этих делах был человек мебельный, куда поставят, там и стоит.
Сабина не стала разводить чаи. Положила перед ними папку.
— Смотрите.
Вера покосилась.
— Это что?
— Это варианты. Читай.
Вера взяла верхний лист. «Усадьба Донская». Провела глазами по цифрам.
— Сто пятьдесят пять тысяч?! — Она отшатнулась. — Да ты что, с ума сошла? Кто ж такие деньги за один день платит?
— Все, кто свадьбу в усадьбе играет, — спокойно сказала Сабина. — Ты же хотела в усадьбе. Вот усадьбы. По прайсу.
— Так у тебя ж своя!
— У меня своя дача. И вот, смотри, что бывает на моей даче.
Она вытащила второй лист. Не прайс — свой, от руки написанный. Аккуратным чертёжным почерком.
***
— Вариант первый, — начала Сабина, и голос у неё был ровный, цеховой, как на планёрке. — Загородный клуб по прайсу. «Донская» двенадцатого свободна, могу телефон дать. Сто пятьдесят пять тысяч, всё включено, ни одной грядки не помнёте.
— Да откуда такие деньги, — простонала Вера. — У Кристинки с Артёмом ипотека, у нас с Толей пенсия на носу…
— Тогда вариант второй. Моя дача. Но по-моему.
Она положила третий лист.
— Двадцать пять гостей. Не шестьдесят. Больше баня и септик не потянут, а мне потом скважину чистить не за ваш счёт. Шатёр — ваш, привозите свой. Уборка после — ваша, чтоб к утру участок был как был. И залог.
— Какой ещё залог? — Вера смотрела на неё как на чужую.
— Тридцать тысяч. На случай «ой, само сломалось». Разобьют что, баню зальют, газон изуродуют — вычту по факту. Всё цело — верну до копейки. И договор. Письменный.
Толик крякнул.
— Сабин, ну какой договор, мы ж родня…
— Толя. — Она посмотрела на брата. — Я в швейном цеху двадцать лет. У нас без бумаги даже пуговицы со склада не выдают. Пуговицу — под роспись. А тут шестьдесят человек и моя баня. Договор.
Вера швырнула лист на стол.
— Ты соображаешь вообще? Родную племянницу — под договор! Кристинка тебя на руках носила, ты ей платья шила!
— Шила, — согласилась Сабина. — И выпускное шила, всю ночь не спала. И перешивала потом, когда она в талии поправилась. Бесплатно. Всё бесплатно, Вера. За двадцать лет — всё бесплатно. Один раз я говорю: по-моему. Один раз.
***
Толик молчал, смотрел в стол. Вера набрала было воздух, но Сабина её опередила.
— Я не позорю вас. Я считаю. Вот три площадки, вот моя дача с условиями. Выбирайте любой. А вот бесплатно шестьдесят человек по моим грядкам — этого варианта нет. Его в природе нет. Как нет варианта прийти в «Донскую» и сказать: а можно мы бесплатно, мы ж хорошие люди.
— Сравнила! Там чужие, а тут — я, брат твой родной!
— Вот именно, — тихо сказала Сабина. — Чужим бы вы заплатили сто пятьдесят пять и спасибо сказали. А со своей содрать бесплатно — это нормально. Потому что своя не пошлёт.
В комнате стало тихо. Толик поднял голову.
— Вер, — сказал он неожиданно. — А может, правда в клуб? Оно ж и статуснее. Гостям скажем — в усадьбе, на берегу. Что мы, как дачники, среди грядок сватов принимать будем?
Вера открыла рот. Закрыла.
***
Дальше Сабина уже не участвовала. Дальше пошло без неё, и она узнавала кусками — то Толик позвонит, то Кристина черкнёт в мессенджере.
Оказалось, «Донская» двенадцатого и правда стояла свободной. Оказалось, аванс за отменившуюся пару частично перешёл новым — вышло не сто пятьдесят пять, а сто двадцать. Оказалось, ипотека ипотекой, а на свадьбу единственной дочери и родители Артёма скинулись, и тётя Галя из Краснодара, та самая, что билеты взяла, привезла конверт с хорошей суммой.
Свадьбу сыграли в загородном клубе. На берегу.
***
Сабина туда поехала. В новом платье — сама сшила, синее, по фигуре. Сидела за столом, смотрела, как Кристина в белом кружится под музыку.
А Вера ходила меж гостей и рассказывала.
— Это я придумала, — доносилось до Сабины. — Я говорю: Кристина, какая дача, ты чего. Свадьба раз в жизни. Тут берег, тут вид, тут статус. В усадьбе надо, у людей всё как у людей. Я настояла.
Сабина слушала и молчала. Двадцать лет она кроила на этих людей, а теперь и идею у неё скроили, перелицевали и выдали за свою. Как ту юбку Верину, которую Сабина перешивала трижды, а Вера потом хвасталась подругам, что «в бутике оторвала».
Ну и пусть, подумала Сабина. Пусть.
***
Ближе к концу вечера, когда гости размякли и танцевали кто во что горазд, к Сабине подошла Кристина. Присела рядом, придерживая подол. Наклонилась к самому уху, чтоб музыка не заглушала.
— Тётя Сабина. Спасибо, что не дала сделать глупость.
Сабина повернулась.
— Мама бы всё на вашей даче устроила, — так же тихо продолжала Кристина. — Я в баню чужих пускать не хотела, я знаю, как вы её строили. И грядки ваши. Я маме говорила — неудобно же. А она: своя, потерпит. Я так рада, что вы… ну, что вы по-своему. Я теперь тут, а не среди помидоров. Спасибо.
И чмокнула Сабину в щёку, быстро, и убежала к жениху.
***
Залог не понадобился. Тридцать тысяч, отложенные отдельным конвертом на случай второго варианта, так и остались лежать. Дачу никто не тронул, баня стояла целёхонька, газон зеленел.
Домой Сабина вернулась заполночь. Разулась, повесила синее платье на плечики. Достала из папки, из той, картонной, с надписью «Свадьба», отложенные тридцать тысяч.
Пересчитала. Три бумажки по пять, остальные тысячами. Ровно тридцать.
Потом открыла ящик комода и вынула его — красивый конверт с двумя лебедями, шеи выгнуты сердечком. Тот самый. Вера когда-то сунула ей его с пригласительным, а Сабина зачем-то сохранила, жалко было выбрасывать такую бумагу.
Она вложила деньги внутрь. Взяла ручку, подумала. Написала на обороте: «Кристине и Артёму на медовый месяц. Тратьте на себя, а не на гостей».
Заклеила. Положила на стол, к завтрашнему, чтоб отвезти утром.
Погасила свет и пошла спать.
