— Лен, ты белый крем любишь или шоколадный? — спросила Галина.
Я сидела на кухне, держа перед собой телефон, с которого несколько минут назад перевела сыну двенадцать тысяч гривен. На похороны женщины, которая сейчас выбирала мне торт.
— Галя?

— Ну да. Я в магазине, здесь шумно. Давай быстрее, продавщица ждёт.
Я не могла ответить. Смотрела на светлую стену и пыталась вспомнить: может быть, Дима назвал другое имя? Может быть, я неправильно услышала самое страшное слово?
— У тебя всё хорошо? — спросила Галина уже тише.
***
На следующий день мне исполнялся шестьдесят один год.
Большого праздника я не планировала. Жили мы все в Черкассах, собирались посидеть дома: сын Дима с женой, моя подруга и Галина, мать невестки. Галине шестьдесят два, с ней мы постепенно подружились. Знакомились девять лет назад осторожно, будто каждая заранее ждала от другой лишнего замечания. Потом оказалось, что обе не любим командовать за чужим столом и можем долго обсуждать обычные вещи.
Диме было тридцать шесть, Ирине — тридцать четыре. Полтора года назад сын открыл небольшую мебельную мастерскую. Первые месяцы показывал фотографии готовых столов и шкафов, потом стал говорить о работе неохотно.
Летом я дала ему в долг восемь тысяч. Он объяснил: заказчик задержал расчёт, а за материалы нужно платить. Вернуть их пока не успел.
В сентябре снова попросил. Я отказала. Сказала, что хочу до холодов заменить старое кухонное окно и больше не буду отдавать все отложенные деньги в мастерскую.
Мы поговорили неприятно. Я потом ещё несколько дней думала, не слишком ли резко. Но Дима пришёл в воскресенье, помог переставить тяжёлый комод, привёз яблоки. Вроде бы всё наладилось.
В тот четверг он позвонил около одиннадцати. Галина — примерно через час.
— Мам, Галины Петровны не стало.
Я села прямо на край незастеленной кровати.
Ещё вчера мы переписывались про мой день рождения.
— Когда?
— Утром. Внезапно. Ира сейчас никакая.
Он говорил торопливо, глухо. Я спросила, где они, нужна ли моя помощь.
— Мы сами. Я сейчас всё организую. Мам, у тебя есть двенадцать тысяч? Нужно сразу заплатить, а у меня деньги в заказах.
Я сказала, что есть.
На этот раз даже не спросила, когда вернёт.
***
После перевода я собиралась позвонить Ирине. Уже нашла её имя в телефоне.
Вспомнила слова сына: не надо пока, она не хочет говорить. Решила написать позже. Сама после смерти мужа семь лет назад уставала отвечать на одни и те же вопросы. Понимала, как можно сидеть среди людей и всё равно хотеть, чтобы никто не трогал.
Потом зазвонил телефон.
Галина ждала ответа про крем.
— Лен, ты чего молчишь?
Я спросила:
— Ты где?
— В кондитерской. Хотела завтра не бегать.
Она назвала знакомый мне магазин, пожаловалась, что переставили витрину. Голос у неё был живой, немного раздражённый. Такой голос бывает у человека, которого заставляют искать любимое пирожное в другом конце зала.
— Тебе Дима сегодня звонил? — спросила я.
— Нет. А что?
Я поднялась. Прошла до окна и обратно.
— Ничего. Я перезвоню. Белый, Галя. Люблю белый.
Положила телефон и несколько секунд стояла с ним в руке.
Двенадцать тысяч были уже не у меня.
***
Я набрала сына по его обычному номеру.
Первым делом сказала:
— Дим, это я.
— Да, мам. Увидел перевод. Спасибо.
Значит, он. Мой сын. Никакой незнакомец не выманивал деньги, изображая его голос. Я сама слышала, как он привычно кашлянул перед следующей фразой.
— Слушай, я сейчас занят, потом…
— Мне Галина звонила.
Он перестал говорить.
Я прислушалась к тишине. Откуда-то далеко за его спиной донёсся шум инструмента.
— Она торт выбирает на завтра.
— Мам.
Одно слово. Сразу стало понятно, что ошибки с чужим именем не было.
— Ты сказал, что она умерла.
— Я тебе всё объясню.
— Объясни.
— Сейчас не могу. Здесь люди.
Я смотрела на подоконник. По старой краске тянулась трещинка, которую каждый раз замечала, когда мыла окно.
— Что ты ей сказал? — спросила я. — Галине.
— Ничего я ей не говорил.
— А Ирине?
— Мам, давай я вечером приеду.
Я не ответила сразу.
Очень хотелось услышать, что всё это придумано не им. Что существует хотя бы какое-нибудь объяснение, при котором мой взрослый сын не похоронил живого человека, чтобы я не спросила про долг.
Он молчал.
— В шесть, — сказала я. — В мастерской. Я приеду.
***
Галине я позвонила через десять минут.
Думала, произнесу спокойно: Дима мне соврал. Но когда услышала её голос, пришлось сначала сесть.
Она выслушала, не перебивая. Только один раз спросила:
— Прямо так сказал? Что я умерла?
— Да.
В магазине у неё уже лежал отложенный торт. Я поняла это по тому, как она спросила кого-то рядом, можно ли оставить заказ до вечера.
— Поеду с тобой, — сказала она.
Первым движением у меня было отказаться. Зачем делать ещё больнее? Может быть, Дима объяснит мне, я потом передам.
И тут я увидела, как легко всё опять устроится. Он поговорит отдельно с матерью, отдельно с женой. Каждой достанется своя половина правды, между которыми можно ещё долго жить.
— Хорошо, — ответила я.
Галина сама позвонила дочери. Не затем, чтобы собирать суд. Ирина должна была знать, что произошло, прежде чем вечером муж вернётся домой.
Потом Галина перезвонила мне.
— Ире он сказал, что ты сама предложила помочь. Подарила деньги на работу. Не в долг.
Я закрыла глаза.
Вот теперь в нашей истории появился ещё один человек, которому уже успели соврать.
***
К мастерской мы приехали чуть раньше шести.
Это было небольшое помещение на окраине. За воротами стояли упакованные детали мебели, у двери — два больших мешка с обрезками. Я бывала здесь в первые месяцы, когда Дима всё показывал и радовался каждому новому инструменту.
Теперь он встретил нас у входа.
Увидел Галину и отступил на шаг.
Она кивнула:
— Здравствуй.
Он открыл дверь шире.
— Пройдёмте в комнату. Там можно сесть.
Из глубины помещения на нас посмотрел мужчина в рабочей одежде. Дима попросил дать ему немного времени и повёл нас в тесную комнатку со столом, электрическим чайником и двумя стульями.
Третий стул принёс сам. Сел последним.
Галина положила сумку на колени.
— Я не буду спрашивать, чем тебе помешала, — сказала она. — Хочу понять, зачем ты это сделал.
Сын посмотрел на меня.
— Нужно было людям заплатить. Сегодня.
— За что? — спросила я.
— За работу, мам. Они месяц работали.
— Ты просил на похороны.
Он опустил голову.
***
Объяснял долго. Не потому, что история была сложной, а потому, что начинал всё время с середины.
Заказчик задержал расчёт. Потом выяснилось: не этот заказчик, а другой. Деньги, которые пришли за новый заказ, уже ушли на старые расходы. Сын рассчитывал успеть закончить, получить остаток и выровнять всё сразу.
Не выровнял.
Работникам снова обещал заплатить в четверг. К четвергу нужной суммы не было.
— Ты мог прийти и так сказать, — произнесла я.
— Ты в сентябре отказала.
Галина резко подняла голову. Я остановила её движением руки.
— Отказала. И что?
Дима потёр ладонями лицо.
— Я не знал, где взять.
— Поэтому решил, что Галя умерла.
Он посмотрел на тёщу и тут же отвёл глаза.
— Я понимаю, как это звучит.
— Дело не в звуке, — сказала она. — Ты это сделал.
За стеной двигали что-то тяжёлое. Дима невольно повернул голову. В обычный день я спросила бы, не мешаем ли мы ему работать.
Теперь сидела молча.
***
— Я верну, — сказал сын. — Как только получу…
— Не продолжай, — попросила я. — Сколько ты всего должен? И сколько из этого должен уже сейчас?
Он начал называть суммы. Сбивался, вспоминал, какие материалы ещё не оплачены. Я не могла проверить его слова здесь, за маленьким столом. И больше не собиралась делать вид, что одно обещание сына равняется проверке.
Галина спросила:
— Ира знает?
— Что тяжело — знает.
— А что ты мою смерть придумал?
Он покачал головой.
— Теперь знает, — сказала она. — Я ей рассказала.
Он резко выдохнул.
Я впервые за вечер увидела не стыд, а раздражение.
— Зачем было сразу…
— Потому что я жива, Дима, — перебила Галина.
После этого стало тихо.
Сын смотрел на стол. На нём лежал рабочий блокнот, раскрытый посередине, но писать он ничего не собирался.
Я спросила:
— Когда звонил, ты знал, что я не стану расспрашивать, зачем деньги?
Дима долго не отвечал.
— Знал, — сказал наконец.
Это было самое страшное слово за весь вечер. Страшнее утренней новости, которая оказалась выдумкой.
Он знал, на что нажимает.
***
Вернуть деньги сразу сын не мог. По его словам, они уже ушли на выплаты.
Я прибавила к летним восьми тысячам сегодняшние двенадцать. Записала двадцать и попросила его назвать первую дату, когда он сможет вернуть часть. Без слов «как только» и без предложения занять ещё, чтобы наконец закончить тот самый заказ.
Он назвал.
Галина сидела рядом. Не обещала помочь, не доставала кошелёк. Когда сын попытался заговорить о том, что теперь всё рухнет, спросила:
— А до звонка матери оно стояло крепко?
Он не ответил.
Я понимала, что не решу судьбу мастерской за этот вечер. Сыну предстояло разбираться с работой, деньгами и обещаниями людям. Я могла слышать его страх и всё равно не отдавать остаток своих денег.
Уже у двери Дима сказал:
— Мам, ты думаешь, я совсем…
Он не договорил.
Я стояла, держась за ручку.
— Я думаю, что завтра мне будет шестьдесят один. И сегодня утром ты сделал так, что я начала вспоминать, когда в последний раз видела Галю.
Сын побледнел.
— Я не подумал.
— О себе подумал.
Больше я ничего сказать не смогла.
***
Галина довезла меня домой.
Во дворе не сразу выключила двигатель.
— Мне за Иру страшно, — сказала она.
Я кивнула. Очень хотелось ответить, что Дима хороший, что оступился, что с кем не бывает. Я знала, как быстро эти слова приходят матери на помощь.
Но Галина не спрашивала, каким я помню сына маленьким.
— Я тоже не знаю, как им теперь, — сказала я.
Она провела пальцем по рулю.
— Они сами поговорят.
Мы ещё немного посидели. Потом Галина спросила, брать ли торт.
— Ты ещё хочешь приехать? — спросила я.
Она посмотрела на меня с усталой злостью.
— Лен. Я хочу поздравить тебя с днём рождения. Пока могу.
Я неожиданно заплакала. Не красиво, не тихо. Закрыла лицо ладонями и долго не могла выйти из машины.
Галина не стала искать слова про всё, что обязательно наладится. Достала из сумки салфетки. Когда я смогла поднять голову, подала одну.
***
Дима написал утром.
Спросил, можно ли поздравить лично.
Я ответила, что сегодня не готова его видеть.
Потом положила телефон экраном вниз и пошла умываться. Больше всего хотелось отменить гостей, переодеться в домашнее и пролежать день, не слыша ни одного пожелания счастья.
Но к вечеру пришла подруга. За ней Галина — с белым тортом в большой коробке.
Ирина позвонила сама. Поздравила, сказала, что пока поживёт у своей мамы. О Диме мы не говорили. Я не стала выпытывать, что они решили и надолго ли она уехала.
У Галины на рукаве остался след крема. Она заметила мой взгляд.
— Коробку поправляла, — объяснила. — Хотела красиво донести.
Я взяла у неё торт.
Оказалось, разрезать его трудно. Не ножом — нож был острый. Просто я всё время вспоминала её дневной голос: белый или шоколадный?
Тот, который вернул мне живого человека и забрал привычную уверенность в другом.
Мы ели маленькими кусками. Иногда разговаривали, иногда молчали. День рождения всё-таки состоялся.
***
Первую часть долга Дима вернул в названный день.
Я увидела перевод, переписала остаток в свою тетрадь и не стала отправлять в ответ сердечко, как раньше. Написала: «Получила».
Мы разговаривали по телефону. Не каждый день. Иногда я ловила себя на том, что слушаю не его рассказ, а место, где может начинаться неправда.
Это было неприятно нам обоим.
Через месяц он спросил, можно ли зайти в воскресенье. Я согласилась. До этого мы виделись только один раз, на короткой прогулке.
Дима пришёл без пакетов и без просьб. Сел на кухне, посмотрел на старое окно.
— Ты ещё не поменяла.
— Пока нет.
Он опустил глаза. Мне хотелось сказать: ничего, переживём, главное, чтобы ты. Я удержалась.
Сын поднял голову.
— Я помню, сколько осталось.
Я открыла тетрадь, показала запись. Он придвинул её к себе, прочитал. Впервые не стал обещать, что вот-вот случится большой хороший заказ.
Мы вместе проверили сумму.
Потом я убрала тетрадь и спросила, будет ли он обедать.
Дима кивнул.
Я достала вторую тарелку. Она звякнула о первую, и мне пришлось поставить обе на стол, чтобы успокоить руки.












