Сын попросил денег на похороны тёщи. Через час она позвонила мне из магазина

— Лен, ты белый крем любишь или шоколадный? — спросила Галина.

Я сидела на кухне, держа перед собой телефон, с которого несколько минут назад перевела сыну двенадцать тысяч гривен. На похороны женщины, которая сейчас выбирала мне торт.

— Галя?

Женщина в светлом вязаном джемпере с тревожным удивлением слушает телефон у старого деревянного кухонного окна; на столе белая тарелка и закрытая тетрадь.

— Ну да. Я в магазине, здесь шумно. Давай быстрее, продавщица ждёт.

Я не могла ответить. Смотрела на светлую стену и пыталась вспомнить: может быть, Дима назвал другое имя? Может быть, я неправильно услышала самое страшное слово?

— У тебя всё хорошо? — спросила Галина уже тише.

***

На следующий день мне исполнялся шестьдесят один год.

Большого праздника я не планировала. Жили мы все в Черкассах, собирались посидеть дома: сын Дима с женой, моя подруга и Галина, мать невестки. Галине шестьдесят два, с ней мы постепенно подружились. Знакомились девять лет назад осторожно, будто каждая заранее ждала от другой лишнего замечания. Потом оказалось, что обе не любим командовать за чужим столом и можем долго обсуждать обычные вещи.

Диме было тридцать шесть, Ирине — тридцать четыре. Полтора года назад сын открыл небольшую мебельную мастерскую. Первые месяцы показывал фотографии готовых столов и шкафов, потом стал говорить о работе неохотно.

Летом я дала ему в долг восемь тысяч. Он объяснил: заказчик задержал расчёт, а за материалы нужно платить. Вернуть их пока не успел.

В сентябре снова попросил. Я отказала. Сказала, что хочу до холодов заменить старое кухонное окно и больше не буду отдавать все отложенные деньги в мастерскую.

Мы поговорили неприятно. Я потом ещё несколько дней думала, не слишком ли резко. Но Дима пришёл в воскресенье, помог переставить тяжёлый комод, привёз яблоки. Вроде бы всё наладилось.

В тот четверг он позвонил около одиннадцати. Галина — примерно через час.

— Мам, Галины Петровны не стало.

Я села прямо на край незастеленной кровати.

Ещё вчера мы переписывались про мой день рождения.

— Когда?

— Утром. Внезапно. Ира сейчас никакая.

Он говорил торопливо, глухо. Я спросила, где они, нужна ли моя помощь.

— Мы сами. Я сейчас всё организую. Мам, у тебя есть двенадцать тысяч? Нужно сразу заплатить, а у меня деньги в заказах.

Я сказала, что есть.

На этот раз даже не спросила, когда вернёт.

***

После перевода я собиралась позвонить Ирине. Уже нашла её имя в телефоне.

Вспомнила слова сына: не надо пока, она не хочет говорить. Решила написать позже. Сама после смерти мужа семь лет назад уставала отвечать на одни и те же вопросы. Понимала, как можно сидеть среди людей и всё равно хотеть, чтобы никто не трогал.

Потом зазвонил телефон.

Галина ждала ответа про крем.

— Лен, ты чего молчишь?

Я спросила:

— Ты где?

— В кондитерской. Хотела завтра не бегать.

Она назвала знакомый мне магазин, пожаловалась, что переставили витрину. Голос у неё был живой, немного раздражённый. Такой голос бывает у человека, которого заставляют искать любимое пирожное в другом конце зала.

— Тебе Дима сегодня звонил? — спросила я.

— Нет. А что?

Я поднялась. Прошла до окна и обратно.

— Ничего. Я перезвоню. Белый, Галя. Люблю белый.

Положила телефон и несколько секунд стояла с ним в руке.

Двенадцать тысяч были уже не у меня.

***

Я набрала сына по его обычному номеру.

Первым делом сказала:

— Дим, это я.

— Да, мам. Увидел перевод. Спасибо.

Значит, он. Мой сын. Никакой незнакомец не выманивал деньги, изображая его голос. Я сама слышала, как он привычно кашлянул перед следующей фразой.

— Слушай, я сейчас занят, потом…

— Мне Галина звонила.

Он перестал говорить.

Я прислушалась к тишине. Откуда-то далеко за его спиной донёсся шум инструмента.

— Она торт выбирает на завтра.

— Мам.

Одно слово. Сразу стало понятно, что ошибки с чужим именем не было.

— Ты сказал, что она умерла.

— Я тебе всё объясню.

— Объясни.

— Сейчас не могу. Здесь люди.

Я смотрела на подоконник. По старой краске тянулась трещинка, которую каждый раз замечала, когда мыла окно.

— Что ты ей сказал? — спросила я. — Галине.

— Ничего я ей не говорил.

— А Ирине?

— Мам, давай я вечером приеду.

Я не ответила сразу.

Очень хотелось услышать, что всё это придумано не им. Что существует хотя бы какое-нибудь объяснение, при котором мой взрослый сын не похоронил живого человека, чтобы я не спросила про долг.

Он молчал.

— В шесть, — сказала я. — В мастерской. Я приеду.

***

Галине я позвонила через десять минут.

Думала, произнесу спокойно: Дима мне соврал. Но когда услышала её голос, пришлось сначала сесть.

Она выслушала, не перебивая. Только один раз спросила:

— Прямо так сказал? Что я умерла?

— Да.

В магазине у неё уже лежал отложенный торт. Я поняла это по тому, как она спросила кого-то рядом, можно ли оставить заказ до вечера.

— Поеду с тобой, — сказала она.

Первым движением у меня было отказаться. Зачем делать ещё больнее? Может быть, Дима объяснит мне, я потом передам.

И тут я увидела, как легко всё опять устроится. Он поговорит отдельно с матерью, отдельно с женой. Каждой достанется своя половина правды, между которыми можно ещё долго жить.

— Хорошо, — ответила я.

Галина сама позвонила дочери. Не затем, чтобы собирать суд. Ирина должна была знать, что произошло, прежде чем вечером муж вернётся домой.

Потом Галина перезвонила мне.

— Ире он сказал, что ты сама предложила помочь. Подарила деньги на работу. Не в долг.

Я закрыла глаза.

Вот теперь в нашей истории появился ещё один человек, которому уже успели соврать.

***

К мастерской мы приехали чуть раньше шести.

Это было небольшое помещение на окраине. За воротами стояли упакованные детали мебели, у двери — два больших мешка с обрезками. Я бывала здесь в первые месяцы, когда Дима всё показывал и радовался каждому новому инструменту.

Теперь он встретил нас у входа.

Увидел Галину и отступил на шаг.

Она кивнула:

— Здравствуй.

Он открыл дверь шире.

— Пройдёмте в комнату. Там можно сесть.

Из глубины помещения на нас посмотрел мужчина в рабочей одежде. Дима попросил дать ему немного времени и повёл нас в тесную комнатку со столом, электрическим чайником и двумя стульями.

Третий стул принёс сам. Сел последним.

Галина положила сумку на колени.

— Я не буду спрашивать, чем тебе помешала, — сказала она. — Хочу понять, зачем ты это сделал.

Сын посмотрел на меня.

— Нужно было людям заплатить. Сегодня.

— За что? — спросила я.

— За работу, мам. Они месяц работали.

— Ты просил на похороны.

Он опустил голову.

***

Объяснял долго. Не потому, что история была сложной, а потому, что начинал всё время с середины.

Заказчик задержал расчёт. Потом выяснилось: не этот заказчик, а другой. Деньги, которые пришли за новый заказ, уже ушли на старые расходы. Сын рассчитывал успеть закончить, получить остаток и выровнять всё сразу.

Не выровнял.

Работникам снова обещал заплатить в четверг. К четвергу нужной суммы не было.

— Ты мог прийти и так сказать, — произнесла я.

— Ты в сентябре отказала.

Галина резко подняла голову. Я остановила её движением руки.

— Отказала. И что?

Дима потёр ладонями лицо.

— Я не знал, где взять.

— Поэтому решил, что Галя умерла.

Он посмотрел на тёщу и тут же отвёл глаза.

— Я понимаю, как это звучит.

— Дело не в звуке, — сказала она. — Ты это сделал.

За стеной двигали что-то тяжёлое. Дима невольно повернул голову. В обычный день я спросила бы, не мешаем ли мы ему работать.

Теперь сидела молча.

***

— Я верну, — сказал сын. — Как только получу…

— Не продолжай, — попросила я. — Сколько ты всего должен? И сколько из этого должен уже сейчас?

Он начал называть суммы. Сбивался, вспоминал, какие материалы ещё не оплачены. Я не могла проверить его слова здесь, за маленьким столом. И больше не собиралась делать вид, что одно обещание сына равняется проверке.

Галина спросила:

— Ира знает?

— Что тяжело — знает.

— А что ты мою смерть придумал?

Он покачал головой.

— Теперь знает, — сказала она. — Я ей рассказала.

Он резко выдохнул.

Я впервые за вечер увидела не стыд, а раздражение.

— Зачем было сразу…

— Потому что я жива, Дима, — перебила Галина.

После этого стало тихо.

Сын смотрел на стол. На нём лежал рабочий блокнот, раскрытый посередине, но писать он ничего не собирался.

Я спросила:

— Когда звонил, ты знал, что я не стану расспрашивать, зачем деньги?

Дима долго не отвечал.

— Знал, — сказал наконец.

Это было самое страшное слово за весь вечер. Страшнее утренней новости, которая оказалась выдумкой.

Он знал, на что нажимает.

***

Вернуть деньги сразу сын не мог. По его словам, они уже ушли на выплаты.

Я прибавила к летним восьми тысячам сегодняшние двенадцать. Записала двадцать и попросила его назвать первую дату, когда он сможет вернуть часть. Без слов «как только» и без предложения занять ещё, чтобы наконец закончить тот самый заказ.

Он назвал.

Галина сидела рядом. Не обещала помочь, не доставала кошелёк. Когда сын попытался заговорить о том, что теперь всё рухнет, спросила:

— А до звонка матери оно стояло крепко?

Он не ответил.

Я понимала, что не решу судьбу мастерской за этот вечер. Сыну предстояло разбираться с работой, деньгами и обещаниями людям. Я могла слышать его страх и всё равно не отдавать остаток своих денег.

Уже у двери Дима сказал:

— Мам, ты думаешь, я совсем…

Он не договорил.

Я стояла, держась за ручку.

— Я думаю, что завтра мне будет шестьдесят один. И сегодня утром ты сделал так, что я начала вспоминать, когда в последний раз видела Галю.

Сын побледнел.

— Я не подумал.

— О себе подумал.

Больше я ничего сказать не смогла.

***

Галина довезла меня домой.

Во дворе не сразу выключила двигатель.

— Мне за Иру страшно, — сказала она.

Я кивнула. Очень хотелось ответить, что Дима хороший, что оступился, что с кем не бывает. Я знала, как быстро эти слова приходят матери на помощь.

Но Галина не спрашивала, каким я помню сына маленьким.

— Я тоже не знаю, как им теперь, — сказала я.

Она провела пальцем по рулю.

— Они сами поговорят.

Мы ещё немного посидели. Потом Галина спросила, брать ли торт.

— Ты ещё хочешь приехать? — спросила я.

Она посмотрела на меня с усталой злостью.

— Лен. Я хочу поздравить тебя с днём рождения. Пока могу.

Я неожиданно заплакала. Не красиво, не тихо. Закрыла лицо ладонями и долго не могла выйти из машины.

Галина не стала искать слова про всё, что обязательно наладится. Достала из сумки салфетки. Когда я смогла поднять голову, подала одну.

***

Дима написал утром.

Спросил, можно ли поздравить лично.

Я ответила, что сегодня не готова его видеть.

Потом положила телефон экраном вниз и пошла умываться. Больше всего хотелось отменить гостей, переодеться в домашнее и пролежать день, не слыша ни одного пожелания счастья.

Но к вечеру пришла подруга. За ней Галина — с белым тортом в большой коробке.

Ирина позвонила сама. Поздравила, сказала, что пока поживёт у своей мамы. О Диме мы не говорили. Я не стала выпытывать, что они решили и надолго ли она уехала.

У Галины на рукаве остался след крема. Она заметила мой взгляд.

— Коробку поправляла, — объяснила. — Хотела красиво донести.

Я взяла у неё торт.

Оказалось, разрезать его трудно. Не ножом — нож был острый. Просто я всё время вспоминала её дневной голос: белый или шоколадный?

Тот, который вернул мне живого человека и забрал привычную уверенность в другом.

Мы ели маленькими кусками. Иногда разговаривали, иногда молчали. День рождения всё-таки состоялся.

***

Первую часть долга Дима вернул в названный день.

Я увидела перевод, переписала остаток в свою тетрадь и не стала отправлять в ответ сердечко, как раньше. Написала: «Получила».

Мы разговаривали по телефону. Не каждый день. Иногда я ловила себя на том, что слушаю не его рассказ, а место, где может начинаться неправда.

Это было неприятно нам обоим.

Через месяц он спросил, можно ли зайти в воскресенье. Я согласилась. До этого мы виделись только один раз, на короткой прогулке.

Дима пришёл без пакетов и без просьб. Сел на кухне, посмотрел на старое окно.

— Ты ещё не поменяла.

— Пока нет.

Он опустил глаза. Мне хотелось сказать: ничего, переживём, главное, чтобы ты. Я удержалась.

Сын поднял голову.

— Я помню, сколько осталось.

Я открыла тетрадь, показала запись. Он придвинул её к себе, прочитал. Впервые не стал обещать, что вот-вот случится большой хороший заказ.

Мы вместе проверили сумму.

Потом я убрала тетрадь и спросила, будет ли он обедать.

Дима кивнул.

Я достала вторую тарелку. Она звякнула о первую, и мне пришлось поставить обе на стол, чтобы успокоить руки.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий