Я позвонил сыну и спросил:
— Где ты похоронил Тузика?
Андрей молчал так долго, что экран успел погаснуть. Я коснулся его пальцем.

— Пап, зачем тебе сейчас это?
На столе лежал планшет. С фотографии на меня смотрел мой пёс. Правая передняя лапа белая, словно в носке, левая рыжая. На морде уже появилась седина. Под снимком было написано: семь лет, хозяина не стало, ищет семью.
Меня не стало. Очень удобно.
— Приезжай, — сказал я. — И больше пока ничего не говори.
***
Мне шестьдесят три. Живу в Черкассах, шесть лет как вдовец. Тузика мы взяли ещё с женой, щенком. Имя она выбрала нарочно самое простое, потому что я предлагал что-то важное, соответствующее характеру.
Характер тогда помещался в ладони и пытался съесть застёжку от тапка.
В ноябре меня увезли в больницу. Первые два дня я мало понимал, потом начал приходить в себя, задавать вопросы. Сын привозил вещи, разговаривал с врачами, решал необходимое. Мне действительно было трудно без него.
Про Тузика сказал: устроил, всё нормально.
Я спросил, кто гуляет. Ответил, что договорился. Когда попросил фотографию, сказал: потом, пап, давай сначала о тебе.
На девятый день Андрей сел возле кровати и сообщил, что Тузика больше нет.
Внезапно стало плохо. Не спасли. Подробности не сейчас.
Я лежал и смотрел на его куртку. Молния расходилась снизу, он всё пытался соединить её пальцами. Подумал: вот ведь, надо было давно сменить.
Потом понял, что думаю о молнии, потому что о другом не могу.
Спросил, был ли пёс один. Андрей сказал: нет.
Это оказалось последним утешением, которое он сумел мне придумать.
***
Домой вернулся через три дня. Врач объяснил дальнейшее восстановление, ограничения, когда снова показаться. Самостоятельные долгие прогулки пока оставались за пределами моих возможностей. Андрей всё выслушал вместе со мной.
В прихожей не было поводка.
Лежанку сын тоже убрал. Сказал: чтобы не напоминало. Я попросил больше ничего не убирать без меня.
Первой ночью дважды просыпался от тишины. Тузик обычно вздыхал, когда переворачивался, задевал когтем край своей подстилки. Я ещё успевал подумать: чего тебе не спится, — прежде чем вспоминал.
Сын заходил после работы. Продукты, лекарства, обычные вопросы. Я отвечал, благодарил, даже не злился на его слишком бодрый голос. Думал, он не знает, как говорить со мной о собаке.
Через четыре дня после выписки открыл местную группу. Искал человека, который мог бы кое с чем помочь по дому. Объявление о Тузике оказалось между потерянными ключами и продажей детского велосипеда.
Сначала решил, что похожий.
Открыл остальные фотографии. На второй был виден маленький залом на кончике уха. На третьей пёс стоял возле человека с поводком и смотрел куда-то в сторону, слегка подняв белую лапу.
Я знал эту лапу. Перед дождём мыл её в тазике, зимой вытирал отдельным полотенцем, семь лет ругался, что Тузик норовит уйти раньше, чем закончу.
Но всё-таки написал по указанному номеру. Попросил не считать меня сумасшедшим и пока не отдавать собаку: кажется, это мой пёс.
Потом позвонил Андрею.
***
Сын приехал быстро. С порога стал снимать обувь, как обычно, но я не предложил пройти на кухню.
Показал планшет.
— Объясни.
Он сел на низкую тумбу в прихожей. Сороковой размер его ботинка торчал возле пустого места, где раньше стояла миска с водой.
— Я не знал, что делать.
— Поэтому сказал, что он умер?
Андрей опустил голову.
Оказалось, сначала пытался пристроить к знакомому. Тот отказался. К себе не взял: маленькая квартира, дети, жена не согласилась. Дальше сын решил, что после больницы я всё равно не справлюсь.
Не временно не справлюсь. Вообще.
Он нашёл людей, которые помогали собакам, отвёз Тузика с документами и кормом. Сказал, что хозяин умер, а родственники оставить не могут. Так объяснить было проще, чем разговаривать о живом отце, которого никто не спрашивал.
— Ты тогда совсем плохой был, — произнёс Андрей.
— А когда я стал отвечать тебе?
Он не ответил.
— Когда попросил фотографию, я уже мог говорить?
— Пап…
— Ты ведь не один раз соврал.
Это наконец прозвучало так, как было. Не одно решение в страшный день. Несколько дней, когда сын приходил ко мне, слышал вопросы и выбирал, что я должен знать.
Андрей вдруг поднял голову.
— Я эти дни между вами разрывался. К тебе, домой, за вещами. На работе отпускать перестали. Ты хоть представляешь?
Я представлял. На его месте, наверное, тоже сидел бы усталый, со злостью на всех, кому что-то нужно. Но я не просил выбирать, кого из нас оставить.
— Почему не сказал, что больше не можешь?
— А что бы ты ответил?
Я не знал. Очень вероятно, что стал бы объяснять: сынок, ещё немного, больше ведь некому. Я умел так просить, что отказать потом было почти невозможно. От этого стало неприятно, но Тузик не перестал быть живым.
— Не знаю, — сказал я. — Может, снова попросил бы. Может, мы поругались бы. Но ты бы перестал гулять с собакой, а я бы искал другого человека. Я всё-таки мог взять телефон.
— Ты бы обиделся.
— Сейчас я тоже обиделся, Андрей. Только кроме этого у нас ещё полторы недели, которых мне уже не вернуть.
Он провёл ладонью по лицу. Я увидел, как сильно устал мой сын, и впервые за разговор не захотел ни ударить его словом, ни немедленно пожалеть. Хотел, чтобы он услышал ответ и не заменил его своим.
***
Женщину из приюта звали Еленой. Она перезвонила вечером, попросила фотографии разных лет, сведения из ветеринарных документов. Сказала, что нужно разобраться с человеком, который привёз собаку. Объяснила спокойно: одного сходства на снимке мало.
Я нашёл всё. Даже фотографию, где жена держала Тузика возле раскрытого чемодана, а он грыз ремешок.
Андрей сидел рядом. Я передал ему телефон.
— Теперь расскажи ей сам.
Он пытался выйти в другую комнату. Я попросил остаться. Не ради того, чтобы подслушивать: собственную смерть во второй раз обсуждать без меня мне не хотелось.
Елена долго задавала вопросы. Потом сказала, что Тузик у них, к новой семье ещё не уехал. Договорились о встрече, о дальнейших действиях, о том, что нужно привезти.
Когда разговор закончился, сын потянулся к куртке.
— Завтра отвезу тебя.
— Завтра меня отвезёт Борис.
Сосед согласился ещё до приезда Андрея. Я позвонил ему, потому что одному было трудно добраться. Он не спрашивал, почему взрослый сын не может, просто уточнил время.
Андрей сказал, что я наказываю его.
— Сейчас я не хочу сидеть с тобой в одной машине, — ответил я. — Про завтра дальше посмотрим.
***
Ночью я почти не спал. Представлял, как Тузик несётся ко мне, как сразу везу его домой, как всё опять становится на место.
Потом попробовал дойти до ванной и вернуться. Устал сильнее, чем хотел признавать.
Поводок в руках ещё не означал, что я могу снова три раза в день выходить на улицу.
Утром Борис помог собраться. Ему шестьдесят один, он работает посменно. По дороге осторожно спросил, кто будет гулять с собакой.
Я буркнул: разберусь.
Он посмотрел на меня, потом снова на дорогу.
— Витя, я могу несколько раз помочь. Каждый день не могу.
Я хотел ответить, что и не просил каждый день. Но ведь именно на это в глубине души рассчитывал: привезу, а там найдутся люди, которые не дадут пропасть.
Такого решения я уже насмотрелся у собственного сына.
***
Тузик не бросился мне на грудь.
Сначала смотрел издали. Елена держала поводок, я сел, как предложили, не стал звать всё громче. Пёс подошёл, обнюхал ботинки, задержался возле рук.
Я коснулся его шеи и понял, что дышу с открытым ртом.
Он был тёплый. Совершенно обыкновенный, живой, с шерстью на пальцах и влажным следом на рукаве.
Борис отвернулся. Елена спросила, принести ли воды.
Потом мы разговаривали. О собаке, о том, как он ел, как гулял, что проверили. Обо мне — ровно настолько, насколько это касалось ухода. Никто не сказал: забирайте немедленно, любовь всё исправит.
Я сам попросил день на подготовку.
Произнести это оказалось почти так же трудно, как уйти без Тузика. Он потянулся за мной, Елена спокойно задержала его и увела к знакомому месту. Я стоял у машины, пока Борис не открыл дверь.
— Завтра, — сказал я.
На этот раз хотелось знать, что за словом стоит.
***
Андрею позвонил сам.
— Мне нужна помощь с прогулками. Пока восстанавливаюсь. Без неё я его сейчас не заберу.
Сын ответил сразу: конечно, пап, всё сделаю.
— Всё не надо. Скажи, когда можешь.
Выяснилось, что ежедневно после работы не может. По вторникам забирает детей, в четверг поздняя смена. Зато утром по дороге может заходить чаще, чем я думал.
Я записал. Борис назвал свои свободные дни. Для оставшихся выходов нашли человека с опытом, познакомили его с Тузиком и заранее обсудили условия. Часть расходов брал на себя я, часть предложил сын. Не за право распоряжаться собакой — как помощь, которую я согласился принять.
Оставили запасной вариант, если чей-то день сорвётся. Договорились пересмотреть всё по моему состоянию, не назначая заранее число, когда я обязан стать прежним.
Подготовили дом. Поводок нашёлся у Андрея в багажнике, лежанку он успел выбросить. За новой съездил сам.
Уже у магазина прислал фотографии трёх лежанок, спросил, какую взять. На одной был нарядный высокий бортик. Я выбрал простую, похожую по размеру на прежнюю. Он написал: «Понял».
Через минуту позвонил и спросил, где она будет стоять. Мы несколько минут обсуждали совершенно обычное: ширину прохода, близость к моему креслу, что удобнее потом стирать. Мне стало немного легче от того, что для собственного сына я снова был человеком, которому можно задать вопрос.
Я не сказал спасибо за то, что он возвращал после собственного решения. За конкретную помощь поблагодарил позже. Оказалось, это разные вещи.
***
Тузик вернулся вечером.
Прошёл по комнатам, выпил воды, долго обнюхивал новую лежанку. Потом лёг возле моего кресла на пол.
Я не стал звать на красивое место ради фотографии.
Андрей хотел остаться ужинать. Я сказал, что устал. Он постоял возле двери, надел куртку.
— Ты мне теперь совсем не веришь?
Я посмотрел на него.
— Про Тузика не верю. И когда говоришь, что лучше знаешь, как мне будет лучше, тоже.
— Я испугался за тебя.
— Я знаю. Но мне пришлось оплакивать живую собаку. Ты можешь хотя бы не объяснять пока, зачем мне это было нужно?
Он кивнул. Ушёл без привычного: давай, не накручивай себя.
***
В следующие дни случалось всякое.
Я сердился, что приходится ждать человека с поводком, хотя пёс уже стоит у двери. Однажды Андрей заранее предупредил, что задержится, и мы воспользовались запасной договорённостью. Я проверил время сообщения два раза. Предупредил, не придумал потом оправдание. Пока это было всё, что я мог ему засчитать.
Для Елены снял короткое видео: Тузик дома. Поблагодарил за уход. Она ответила, что рада, и попросила обращаться, если понадобится помощь с дальнейшим устройством заботы.
Своё объявление они убрали после завершения всех договорённостей. Я ещё несколько раз открывал сохранённую фотографию, потом перестал.
Однажды утром сын пришёл гулять. Позвонил в дверь, хотя ключ у него был.
Тузик поднялся с подстилки, пошёл навстречу. Андрей присел, почесал его под шеей. Я вдруг разозлился, что пёс так легко радуется человеку, который отвёз его из дома.
Потом посмотрел на белую лапу у сыновнего ботинка.
Тузику не нужно было поддерживать мою обиду. Ему нужно было выйти на улицу.
Я подал поводок и попросил не торопиться. За окном моросило. Полотенце для лап уже лежало у порога.












