Я увидела Валю у нашего подъезда раньше, чем Тузик. Подумала, что можно свернуть за дом, но он уже поднял голову. Узнал, зачастил лапами, потянулся вперёд всем своим лохматым телом.
— А вот и мой хороший! — сказала она.
Тузик зашевелил хвостом так, что задние лапы стали переступать отдельно от передних. Я стояла, держа поводок, и чувствовала себя лишней возле собственной собаки.

С Валей мы не разговаривали две недели. По-настоящему не разговаривали, кроме короткого сообщения про оставшийся у неё мой контейнер. Она написала, что принесёт. Я ответила: не надо специально, при случае заберу.
Она пришла специально.
— Мы гулять, — сказала я.
— Так я ненадолго. Здравствуй, Лен.
Мне было шестьдесят, Вале шестьдесят один. Знали друг друга двадцать два года. В её сумке наверняка лежало ещё что-нибудь, кроме контейнера: Валя никогда не приносила пустую вещь, считала это дурным тоном. Я раньше любила угадывать, что там на этот раз.
Она присела к Тузику, а тот подошёл, ткнулся носом ей в рукав. Серый, жёсткошёрстный, с белой грудью и светлыми пальцами на передних лапах. Шесть лет, из них пять с половиной со мной. Валю знал почти столько же.
— Ты меня хоть помнишь? — спросила она.
Конечно, помнил. Она оставалась с ним, когда мне нужно было уехать, играла в его любимую игру с прочной тканевой игрушкой, умела почёсывать грудь так, что он замирал от удовольствия. Сейчас подставил ей бок. Я смотрела на это с таким чувством, словно он побежал рассказывать мои секреты.
— Тузик, ко мне.
Он обернулся, но остался возле Вали.
— Ко мне, я сказала!
Он вздрогнул и застыл. Подруга подняла глаза. И тут я увидела его прижатые уши, напряжённую шею. Вокруг всё было привычно: знакомая женщина, знакомый двор, тот же поводок. Только я заговорила иначе. Я снизила голос, перестала подзывать. Дала ему место рядом со мной, не дёргая за собой.
Валя выпрямилась.
— Я тебе ничего не сделала.
Это было про себя. Я уже смотрела на пса.
— Мы пойдём.
Подруга достала пакет, поставила на скамейку у двери.
— Контейнер и яблоки. Заберёшь, когда вернёшься.
Тузик ещё оглядывался. Я пошла медленнее, чем хотелось, дала ему понюхать невысокий куст у поворота. Обижаться на собаку было стыдно, и от стыда я сердилась ещё сильнее.
Мы живём в Ровно. Я одна уже девятый год, с тех пор как развелась. Дочь давно отдельно, младшая сестра Оля неподалёку. Валя была человеком, которому можно позвонить вечером с любой глупостью, начиная словами: «Сейчас расскажу, только не смейся». Обычно после этого обе смеялись.
Она помогла мне вынести вещи после развода. Приезжала с едой, когда я болела. Я ездила к ней после операции на колене, оставалась ночевать, помогала мыть голову. Мы помнили друг друга в таком виде, в каком не хотелось бы попасть на общую фотографию.
Но в последнее время она стала часто рассказывать обо мне при других. Я ещё только начинала какую-нибудь историю, а Валя уже добавляла подробность, которую считала самой смешной. Если просила не надо, махала рукой: подумаешь, все свои.
Полгода назад я пропустила поезд. Сама виновата: отвлеклась в кафе, слишком поздно посмотрела на время. Никакой путаницы с расписанием, чужого обмана, уважительной причины. Позвонила Вале, потому что была расстроена и хотела услышать знакомый голос. Потом решила вопрос с дальнейшей поездкой.
В первый раз, когда она об этом рассказала, я смеялась вместе со всеми. Во второй сказала: хватит, уже несмешно. В третий Валя закончила рассказ словами, что одну меня дальше магазина отпускать опасно.
— Ну ты же знаешь, я любя.
Знала. И всё равно попросила больше так не говорить.
Две недели назад сидели в гостях у общей знакомой. Обсуждали поездку нескольких женщин в другой город. Я сказала, что тоже хочу поехать.
— Лену только за руку держите, — вставила Валя. — А то опять будем искать по вокзалам.
— Меня никто не искал, — сказала я.
— Да ладно тебе. Все поняли.
Хозяйка квартиры спросила вполне серьёзно, нужно ли кому-нибудь за мной присматривать. Я ответила, что не нужно. Объяснила про тот поезд, про кафе, про то, что Валя преувеличивает. Заметила, как женщины отвели глаза: неловко стало всем.
Вечером позвонила подруге. Сказала, что мне неприятно и что я просила прекратить. Она ответила, что в последнее время я совсем разучилась понимать юмор. После этого мы и перестали созваниваться.
Когда-то Валя попросила не звать её Валюхой при других. Мне казалось, ласково и по-свойски, ей — грубо. Я удивилась, но перестала. Даже не думала, сколько раз она сама так себя называла и не слишком ли остро реагирует. Теперь вспоминала ту просьбу и сердилась: почему мою нужно ещё доказать? Потом начинала мысленно подбирать обидное прозвище для неё. Лучше от этих мыслей не становилось.
На прогулке Тузик довольно скоро занялся своими делами. Обнюхал знакомый забор, остановился возле фонаря, потом оглянулся на меня, проверяя, идём ли дальше. Я раз за разом вспоминала, как радостно он подбежал к Вале. Будто это было продолжением того разговора в гостях.
Дома забрала со скамейки пакет. Яблоки оказались красивыми, жёлтыми с розовым боком. Вымыла одно, разрезала. Собаке дала его обычную игрушку и села на диван. Он немного повозился, лёг неподалёку. Я позвала его к себе. Тузик поднял голову, но остался лежать.
Опять захотелось обидеться.
Тогда я набрала Олю.
— Представляешь, он к ней побежал как к родной.
Сестре было пятьдесят шесть. Она знала Валю, знала нашу ссору. Спросила:
— А раньше как бегал?
— Так же.
Мы помолчали.
— Я бы на твоём месте тоже психанула, — призналась Оля. — Но он же у вас в гостях не сидел. Не слышал, что там было.
— Если бы сидел, тоже не понял бы.
Я сама сказала это и посмотрела на собаку. Он лежал на боку, вытянув задние лапы. Не выбирал, кто из нас прав, просто отдыхал после прогулки.
Оля начала рассказывать про свою работу. Я поймала себя на том, что слушаю вполуха, готовлю следующий довод о Вале. Попросила повторить. Сестра повторила, уже немного раздражённо: у неё тоже был тяжёлый день. Я отложила половинку яблока и стала слушать.
На следующий день связалась с Оксаной, специалисткой по поведению собак, которую мне раньше рекомендовали в ветеринарной клинике. Мы уже занимались с Тузиком, когда он только осваивался у меня. Я не просила научить его не любить Валю. Рассказала, как повысила голос и как он застыл.
Оксана спросила, как он ведёт себя сейчас, были ли другие изменения. Мы договорились, что при повторении непривычного поведения или подозрении на нездоровье я обращусь к ветеринару. Но устраивать новую встречу ради проверки Тузика она не предлагала.
— Он хотел подойти к знакомому человеку, — сказала она. — Потом вы резко заговорили. Смотрите на то, что с ним происходит в этой обстановке. Не нужно проверять, кого он выберет.
Мне хотелось объяснить, что я на самом деле не такая хозяйка. Оксана не спрашивала, какая. Уточнила, что я сделала дальше. Я рассказала про прогулку, про куст, про то, что больше не окликала. Она объяснила, как давать ему спокойно отойти, если обстановка стала неприятной, без нажима и новых требований.
Когда мы закончили, стало легче. И неприятнее: оправдания, для которых приготовилась, оказались не нужны. Нужно было в следующий раз вести себя иначе.
Валя написала вечером: «Яблоки нормальные?»
«Хорошие, спасибо».
Потом пришло: «Ну, может, хватит уже?»
Я долго смотрела на экран. Ответить «хватит» было легко. Назначить привычный чай, рассказать смешное про Тузика, потом ещё несколько месяцев заранее следить, что из сказанного опять разойдётся по знакомым.
Написала: «Я просила не рассказывать про меня так, будто за мной надо присматривать. Ты снова рассказала. Пока встречаться не хочу».
Она ответила, что я перечеркнула всё из-за одной неудачной шутки.
Я начала перечислять остальные. Удалила. Валя помнила эти разговоры, просто считала их несущественными. Послала только: «Это было не один раз. Ты можешь считать иначе».
После этого весь вечер прислушивалась к телефону.
На кухне осталась вторая чашка, которую достала, собираясь пить чай. Я машинально вынимала две, когда думала о Вале: за столько лет привыкла. Убрала обратно, потом достала снова. Налила себе воды, отнесла к дивану. Тузик лежал рядом с ножкой стола и мешал поставить ноги. Я не стала звать его ближе. Села боком.
Через несколько дней пришлось решать ещё одну неприятную вещь. В следующем месяце собиралась на два дня к дочери. С Валей условились давно: она останется у меня с собакой. Теперь нельзя было просто вычеркнуть подругу и считать, что остальное устроится само.
Я позвонила Оле. Она иногда гуляла с Тузиком, он её хорошо знал. Спросила, может ли она в эти два дня помочь у меня дома.
— У меня в субботу свои планы до обеда, — сказала сестра. — Потом могу.
Раньше я бы сразу ответила: тогда не надо, я сама как-нибудь. Теперь уточнила время. Оказалось, могла уехать позже и приехать к дочери к вечеру. Сестра останется до моего возвращения на следующий день. Обсудили привычный уход, прогулки, где что лежит. Я спросила, точно ли ей удобно ночевать. Оля сказала: на одну ночь удобно, на неделю бы не согласилась.
Дочери позвонила отдельно, объяснила, почему приеду позже. Она ответила, что так тоже хорошо, встретит после своих дел. Никого не пришлось назначать спасителем моей поездки.
Вале написала, что с собакой теперь поможет сестра. Спросила, когда удобно забрать запасные ключи.
Ответ пришёл через час: «Занесу».
Она не потребовала увидеться с Тузиком. Не напомнила, сколько раз выручала. От этого мне вдруг стало тоскливо. Хотелось, чтобы хотя бы сейчас всё было однозначно, а Валя опять оставалась Валей: могла уколоть, а могла не произнести слова, на которые имела все возможности.
Ключи она оставила у меня лично. Предупредила о времени, позвонила в дверь, когда мы были дома. Тузик поднялся с подстилки и пошёл в прихожую. Я не стала закрывать его в комнате ради вида.
— Можно? — спросила Валя, показывая на собаку.
Я кивнула. Она присела боком, дала ему подойти. Тузик ткнулся носом в ладонь, постоял рядом. Подруга погладила его, поднялась. Я взяла связку.
— Я правда не хотела тебя обидеть.
— Я верю.
— Но всё равно не придёшь?
— Пока нет.
Она посмотрела на меня. Я удержалась от привычного объяснения, что занята на работе, устала, плохо сплю. Валя уже слышала причину. В прихожей стало тихо. Тузик вернулся к своей подстилке, а мы ещё стояли у открытой двери.
— Ладно, Лен, — сказала подруга.
Я поблагодарила за ключи. Она ушла.
Вечером нашла в телефоне старую фотографию: мы с Валей на скамейке, Тузик молодой, ещё с нелепо торчащей шерстью на макушке. Подруга держит его игрушку, я смеюсь. Не стала удалять. На той фотографии мне действительно было хорошо, и собака действительно нас обеих любила.
Среди фотографий попался снимок, который делали у общей знакомой Нины. Вспомнила её вопрос про присмотр на вокзале и почувствовала, как опять горят щёки. На следующий день Нина сама позвонила — уточнить, поеду ли я с ними, окончательно договаривались о дате.
— А Валя? — спросила я.
— Пока не ответила. Лен, вы там помиритесь, а? Столько лет дружите.
Я уже открыла рот, чтобы объяснить, почему не обязана мириться. Вместо этого спросила, что они решили про поездку. Нина назвала день. Я могла поехать, после визита к дочери никаких других планов не было.
— Тогда запиши меня, пожалуйста.
— Записала.
Она немного помолчала и спросила, помогать ли мне с билетами. Раньше я бы услышала только продолжение Валиной шутки.
— Не надо, куплю сама. Спасибо.
— Мне тогда номер места пришли, я ещё не брала.
Я согласилась. Разговор закончился без обещания немедленно простить подругу и без просьбы к Нине перестать с ней общаться. Потом ещё долго злилась на то, как охотно приготовилась защищаться от обычного вопроса про билеты. Но в календаре появилось число, которое я выбрала сама.
Поездка к дочери состоялась. Оля вечером прислала снимок Тузика у дивана, написала, что гуляли, всё в порядке. Я спросила, как она сама устроилась. Оказалось, сестра не нашла запасную наволочку. Я сказала, где искать, выслушала, как ей не понравилась моя высокая подушка. Посмеялись. Никакой новой идеальной Вали из Оли не получилось, и я не ждала.
Вернулась на следующий вечер. Тузик встретил меня бурно, долго ходил следом. Потом принёс игрушку и предложил поиграть. Я не сравнивала, сильнее ли он радуется, чем тогда у подъезда. Поиграла, пока ему было интересно, убрала вещь на обычное место.
С Ниной мы тоже съездили. Валя в этот раз не смогла. У вокзального кафе я остановилась, посмотрела на часы и прошла дальше. Нина спросила, не хочу ли кофе. Я ответила, что куплю потом. Не стала объяснять, почему мне сейчас спокойнее постоять возле нужного выхода.
Валю мы увидели через три недели после моего возвращения от дочери, у магазина. Был сухой октябрьский день, вдоль дорожки листья лежали в пыли. Тузик узнал её и посмотрел на меня, потом снова на знакомую женщину.
— Здравствуй, — сказала я.
Мы остановились. Поводок провисал. Валя спросила, как я съездила. Я ответила: хорошо. Она сказала, что у неё новый чай, тот самый, который я когда-то искала.
— Может, зайдёте?
Тузик стоял возле неё, обнюхивал край сумки. Подруга смотрела на меня.
— Сегодня не зайдём.
Она кивнула. Я подождала ещё немного, пока пёс закончит приветствие, потом позвала обычным голосом. Он пошёл со мной, через несколько шагов задержался возле сухого листа. Я тоже остановилась. Впереди было свободно, домой можно было идти любой дорогой.












