Сын попросил Галину поливать цветы. О камере в его гостиной он не предупредил

«Мам, сумку с подоконника убери, пожалуйста. Там лист зацепился».

Галина прочитала сообщение, посмотрела на свою сумку и убрала её на стул. Потом замерла. Лист действительно зацепился за ручку. Он торчал в сторону, слегка надломленный у основания. Дима мог знать, где стоит горшок, мог помнить, что мать обычно кладёт сумку поближе к окну. Но увидеть этот лист из другого города не мог.

Она подняла голову.

Зрелая женщина с лейкой и телефоном смотрит в сторону белой домашней камеры на полке, рядом комнатные растения и диван

На верхней полке, рядом с маленькой колонкой, стоял незнакомый белый предмет. Галина видела его и раньше, когда приходила к сыну на ужин. Решила, что ещё одна нужная ему вещь. У Димы всё время появлялись зарядки, подставки, приборы, которые он пытался подарить и родителям тоже.

«Ты сейчас меня видишь?» — написала она.

Ответ пришёл не сразу.

«Камеру открыл. Решил посмотреть, как ты там. Всё нормально?»

Галина стояла посреди гостиной с лейкой в руке. На столике лежала её заколка: только что сняла, потому что разболелась голова. За несколько минут до сообщения села на диван, закрыла глаза и потёрла шею. У сына хороший диван, на него приятно было опуститься после дороги с пересадкой. Она успела подумать, что надо и дома купить такую небольшую подушку под поясницу.

Теперь диван выглядел чужим и неудобным. Хотя ничего в нём не изменилось.

Галине было пятьдесят пять лет, Диме — тридцать два. Он жил отдельно давно, работал, сам обустроил квартиру. Мать не приходила с проверками холодильника и не считала нужным переставлять его тарелки по-своему. Ключ получила только на эти десять дней: сын попросил полить цветы и иногда проветрить.

— Если тебе несложно, мам. Двух-трёх раз хватит. Я покажу, какие сколько любят.

Она согласилась. Ей было даже приятно, что Дима попросил именно её, а не нашёл человека среди знакомых. Раньше он часто говорил: сам, не надо, разберусь. Теперь мог спокойно попросить о небольшой помощи, не превращая просьбу в доказательство собственной несостоятельности.

Вечером перед отъездом показал горшки. Галина слушала внимательно, записала в телефон, чтобы не перепутать. Уточнила, когда удобно заходить. Сын сказал: когда ей удобно, дома никого нет. Она и приняла эту фразу буквально.

Про камеру он не сказал.

В первый раз Галина приехала после работы. Она работала в библиотеке колледжа, и в тот день пришлось долго разбирать возвращённые книги. Студенты подходили по одному, каждый вспоминал про ещё один учебник в сумке ровно тогда, когда она уже закончила запись. Под конец смены заболела шея. Хотелось домой, переодеться, съесть что-нибудь горячее.

Но сыновы цветы были по дороге, если сделать пересадку. Галина решила не откладывать, зашла в булочную, купила маленькую булку для себя и съела её на кухне у Димы. Крошки собрала ладонью, вытерла стол. Потом полила цветы и присела. Отдыхать в квартире сына ещё утром казалось совершенно естественным делом.

Галина поставила лейку на кухонный пол и набрала его. Дима ответил шумно: кажется, вышел откуда-то в коридор.

— Что случилось?

— Ты почему не предупредил, что будешь смотреть?

— Я не буду. Я один раз открыл. Мне пришло… В общем, я увидел, что ты зашла.

— Значит, будешь знать, когда я прихожу.

— Мам, это охрана квартиры. Она давно стоит.

— Я про квартиру не спрашиваю. Я спрашиваю, почему ты мне не сказал.

На том конце стало тихо. Потом Дима выдохнул:

— Не подумал. Ты же мама.

Галина посмотрела на заколку. Словно надо было точно определить, с какого момента она перестала быть человеком, который вправе знать, когда на него смотрят.

— Я сейчас закончу с цветами и уйду. Давай вечером поговорим, когда тебе удобно.

— Ты обиделась?

— Да. И мне не нравится здесь находиться, пока я не понимаю, что происходит.

Он начал объяснять, что никто больше не смотрит, что там ничего такого, просто комната. Галина сказала, что услышала. Но обсуждать это на ходу, стоя под камерой, не хочет.

Она закончила то, ради чего пришла. Поставила горшки ровно на прежние места, не трогая листья больше необходимого. Окно закрыла. Проверила кран. Собрала заколку, телефон, сумку. У двери поймала себя на желании помахать в сторону полки — насмешливо, чтобы Дима увидел, как это неприятно. Не стала.

Уже в автобусе у неё зазвонил телефон. Муж, Алексей, спрашивал, покупать ли хлеб.

— Покупай. Я задержалась.

— С цветами что-то?

— С камерой.

Алексей ничего не понял. Она сказала, что дома расскажет. Не хотелось объяснять при незнакомых людях в автобусе, как не хотелось объяснять под белым предметом на полке. Оказывается, одного этого желания было достаточно, чтобы отложить разговор. Не требовалась тайна государственного значения.

Дома муж выслушал и пожал плечами.

— У меня на работе тоже камеры. Привык.

— Ты про них знаешь.

— Знаю.

Он разрезал хлеб, отложил нож.

— А он, наверное, забыл. Для него это обычное.

— Забыл про неё или про то, что я не знаю?

Алексей помолчал.

— Про тебя, наверное. Но не специально же хотел обидеть.

Галина села напротив. Мужу было пятьдесят восемь, он привык сперва искать самое простое объяснение. Иногда это спасало их от лишних ссор. Иногда ей хотелось, чтобы простое объяснение не заканчивалось там, где у другого человека всё ещё оставалось неприятное чувство.

— Я не говорю, что специально. Мне надо было сказать. Тогда я могла бы решить.

— Решить что?

— Идти ли. Когда идти. Сидеть ли там, как у себя дома.

Она неожиданно услышала собственную последнюю фразу. Вот что задело сильнее всего. Дима просил помочь как близкого человека, а она оказалась в месте, где кто-то мог открыть изображение и проверить, что делает пришедшая женщина. Даже если эта женщина — его мама.

Алексей подвинул к ней тарелку. Не сказал, что она придирается. Спросил, когда договорились созвониться.

Вечером Дима позвонил сам. По голосу Галина поняла: он ждал короткого разговора, после которого мать признает, что всё не так страшно. Начал с технических подробностей. Галина остановила его:

— Я не хочу разбираться, как это работает. Я хочу знать, что происходит, когда я вхожу.

— Но я же не наблюдал за тобой весь день.

— Мне хватило сообщения про сумку.

Дима замолчал. Потом сказал, что волновался за листья: растение недавно пересадил. Галина едва не рассмеялась. Она проехала через половину города, помнила разницу между горшками, а он беспокоился о листе, не подумав, как выглядит собственная забота с её стороны.

— Я могу случайно что-то зацепить, — сказала она. — Ты можешь не хотеть, чтобы я ухаживала за твоими цветами. Это нормально. Но тогда не проси меня и не поправляй издалека, будто я у тебя руки неправильно держу.

— Я не это имел в виду.

— Я понимаю. А получилось вот это.

Они оба замолчали. В прежние годы Галина заполнила бы паузу советом, сын отшутился бы, и неприятное осело бы где-нибудь между следующими звонками. Сегодня она подождала.

— Я не подумал, как тебе там будет, — произнёс Дима. — Прости. Правда.

Ей стало легче, но ехать снова сразу не захотелось. Она не стала обещать.

— Давай решим, как дальше. Полить надо будет через несколько дней. Я могу прийти, если на время моего визита не будет наблюдения. Если ты хочешь оставить всё как есть, найди другого человека и заранее ему скажи.

— То есть ты больше не хочешь помогать?

— Хочу. Но так не хочу.

Дима попросил время подумать. Галина согласилась. До следующего полива оставалось достаточно, никому не надо было срочно спасать растения ценой молчания матери.

После звонка Алексей спросил, не проще ли было ему самому съездить.

— Если ты согласен, можно. Но ты тоже теперь знаешь.

— Знаю. Мне бы, наверное, не мешало.

Галина посмотрела на мужа. Ей хотелось, чтобы он почувствовал ровно то же самое. Тогда её правота стала бы убедительнее. Но Алексей мог относиться к камере иначе и всё равно понимать её отказ. Она сказала, что сначала подождёт ответа Димы.

Утром сын написал: на время визита всё отключит сам, заранее сообщит, как убедиться, что условие выполнено. Если мать не захочет, попросит знакомого; тот уже предупреждён о камере. Галина перечитала сообщение. В нём впервые не было попытки решить за неё, что ей должно быть удобно.

Она выбрала прийти. Договорились о времени и о том, что Дима заранее подтвердит отключение. Галина не собиралась самостоятельно лезть к прибору, закрывать его полотенцем или доказывать что-нибудь выдернутым проводом. Сын мог распоряжаться своим домом. Она могла не входить туда на условиях, которые её не устраивали. На этот раз оба успели назвать свои условия до того, как один из них обиделся.

В назначенный день Галина всё равно задержалась перед дверью. Достала ключ, посмотрела на пакет с маленькой лейкой: решила принести свою, с узким носиком. Сообщение от Димы уже было. Она вошла.

В квартире пахло сухой землёй и закрытыми окнами. На кухне стояла чашка, которую сын не успел убрать перед отъездом. Галина не взялась мыть посуду. Они договорились о цветах. Раньше она, возможно, сделала бы всё сразу и потом чувствовала себя невидимой: сын вернулся бы в чистое, решил, что так и было. Сегодня ей хватало того, что она сама выбрала сделать.

У растения, чей лист зацепился за сумку, Галина присела внимательнее. Лист остался слегка надломленным, но держался. Она сфотографировала его и отправила Диме:

«Вот этот. Если надо что-то сделать, скажи. Я не знаю».

Сын ответил, что пока ничего. Потом добавил:

«Спасибо, что показала».

Это было другое сообщение. Не из-за его вежливости, а потому, что показать решила она сама.

На кухне что-то тихо звякнуло. Галина обернулась, сразу посмотрела в сторону полки и только потом заметила: её собственная лейка коснулась металлического края мойки. Ничего не случилось. Просто звук в пустой квартире.

Она отнесла лейку в прихожую. На столике возле двери лежали перчатки Димы, те самые, которые он годами не хотел менять: на большом пальце потёртость, зато руке удобно. Когда-то Галина знала почти все его вещи. Теперь в квартире было много незнакомого. Даже цветы появились без её участия: один подарили коллеги, другой он купил сам, потому что понравились листья.

Она вдруг пожалела, что при первом разговоре почти сказала: «Я тебя вырастила, а ты за мной следишь». Приготовила эту фразу, держала наготове. Тогда у него осталось бы два выхода: оправдываться за всё детство или доказывать, что он уже взрослый. Ни один не помог бы ответить на простой вопрос про сегодняшнюю камеру.

Галина проветрила квартиру, закрыла окно. На этот раз села на диван намеренно. Устала, хотела отдохнуть перед дорогой. Посидела несколько минут, посмотрела на улицу. Заколку не сняла: голова сегодня не болела. Ей не пришлось ни изображать прежнюю непринуждённость, ни обходить удобное место, чтобы окончательно доказать обиду.

Возле остановки она зашла в книжный магазин. Первый раз прошла мимо него почти не глядя, всё время перечитывала переписку. Сегодня увидела в витрине книгу, которую давно хотела полистать, и вспомнила, что до следующего автобуса успеет.

Продавщица спросила, помочь ли что-нибудь найти. Галина ответила, что посмотрит сама. Несколько минут листала, потом всё-таки уточнила, нет ли другого издания с более крупными буквами. Нашлось. Она сравнила страницы, выбрала, заплатила.

На улице позвонил Дима. Галина подумала, что он хочет ещё что-то попросить, и приготовилась защищаться заранее.

— Мам, я про ужин забыл спросить, — сказал он. — Вы с папой грибы едите? Я хотел попробовать приготовить.

— Едим. Ты только не на наши порции проверяй всё сразу. Себе сначала сделай.

Он засмеялся.

— Уже. Нормально получилось.

Она рассказала про книгу. Дима спросил, какую, и Галина стала объяснять, пока не подъехал автобус. Перезвонила уже из дома, чтобы закончить. Не потому, что обязана была отчитаться о благополучном возвращении. Просто разговор остался на середине, и ей хотелось договорить.

Дима вернулся через десять дней после отъезда. Ключ забрал в четверг, заехав к родителям после работы. Привёз им коробку печенья, а матери — маленькую подушку для спины.

Галина насторожилась, прежде чем успела обрадоваться.

— Откуда ты знаешь, что я хотела?

Дима удивлённо посмотрел на отца.

— Папа сказал. Позавчера. Я спросил, что вам привезти.

Алексей поднял руку, будто его вызвали к доске.

— Я. Ты дома говорила, что у него удобно сидеть.

Галина почувствовала, как краска заливает щёки. Пришлось признать: теперь она готова была найти наблюдение даже там, где муж просто запомнил её слова.

— Прости, Дим. Я резко спросила.

— Нормально, — сказал сын, но потом поправился: — Я понимаю почему.

Они не стали превращать подушку в знак окончательного примирения. Галина положила её на свой стул. Печенье открыли, Алексей принёс чашки. Дима рассказал, как прошла поездка, пожаловался на неудобную гостиничную кровать. Мать не стала шутить, что вот теперь ему полезно подумать, каково бывает другим в чужом доме. Он просто плохо спал. Можно было посочувствовать без воспитательного вывода.

У двери сын спросил, придёт ли она в воскресенье на ужин.

— Вы с папой, если хотите. Я приготовлю.

— Хотим, — ответила Галина. — Ты только время напиши.

И уже взявшись за ключи, Дима добавил:

— Камеру перед гостями выключу. Заранее.

Галина кивнула. Ей не требовалось, чтобы он выбросил прибор, отказался от своей квартиры или признал мать правой во всём. В воскресенье она хотела прийти к сыну, снять пальто, сесть там, где удобно, и рассказать ему что-нибудь сама.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий