Мой кот не подошёл в доноры. Я стала извиняться перед подругой

Я вышла в коридор с переноской и увидела Тамару на том же стуле. Она поднялась, шагнула ко мне. В руках держала телефон и свою сумку, которую за всё утро, кажется, так и не расстегнула.

— Ну что?

Я сказала, что Сёма не подошёл. Кровь несовместима с Мусиной.

Женщина с короткими тёмными волосами с проседью в светлом вязаном свитере присела рядом с открытой серой переноской, чёрно-белый кот выходит в домашний коридор

Потом добавила: прости.

Тамара смотрела на меня, не сразу поняла. Спросила, что с Сёмой, не нашли ли чего плохого. Я покачала головой, объяснила ещё раз, как сумела. Не то, что я плохо за ним смотрела, не то, что он не справился. Именно для Муси не подходит.

Снова сказала: извини. Уже сама слышала, как нелепо. Кот сидел внутри, повернувшись боком к дверце. Он не давал никому обещаний, а я будто привезла некачественную помощь и теперь должна была за неё ответить.

Мне пятьдесят семь. Мужу Роману шестьдесят, подруге Тамаре пятьдесят восемь. Живём в Хмельницком. У нас чёрно-белый Сёма, четыре года, домашний, кастрированный, с обычными кошачьими привычками. У Тамары семилетняя Муся. На наших разговорах животные обычно появлялись между работой, домашними новостями и тем, кто куда собирается в выходные.

Сёма любил смотреть, как Рома разбирает в шкафу вещи. Самому в шкаф не разрешали залезать, муж ставил рядом пустую коробку. Кот забирался, долго устраивался, потом наблюдал, как всё по очереди снимают и складывают обратно. Рома называл его проверяющим. Я смеялась, спрашивала, не много ли у нас проверяющих на одно дело.

Если подходили гости, Сёма сначала держался в стороне. Мог потом выйти, пройти через комнату, задержаться у чьей-то сумки. Тамара давно его знала, не тянулась сразу брать на руки. Заходила, здоровалась с нами, потом могла тихо позвать. Иногда подходил, иногда оставался в своей коробке. Ничего особенного для дружбы это не значило, просто такая была часть наших обычных встреч.

В то утро Тамара позвонила раньше обычного. Я была дома, выходной, только поставила завтрак. Подруга сказала, что Муся в клинике, состояние тяжёлое, по решению лечащего врача нужна кровь. Спросила, можно ли узнать у врача, подходит ли наш Сёма в кандидаты. Не требовала немедленно тащить кота, просто уже перебирала, кому позвонить.

Я ответила быстро: конечно, сейчас свяжусь, привезём.

Она выдохнула. Не успела обещать себе, что всё решено, а я уже успела. Представила: возьмём Сёму, приедем, врачи сделают что нужно, Муся получит помощь. В голове вышло коротко и понятно, почти как привезти нужную вещь, которую у тебя попросили.

Рома услышал конец разговора. Спросил, что случилось. Я объяснила. Он сказал, что сначала надо поговорить с клиникой, понять, что нужно от нас и можно ли вообще Сёму везти. Я ответила, что знаю, уже ищу номер. Но внутренне торопилась так, словно разговор — просто задержка перед полезным делом.

С врачом связались. Рассказали о коте то, что спросили, обсудили известное здоровье, обычный уход, возможность предварительного обследования. Нам объяснили, что окончательное решение будет после оценки и проверок. Я всё поняла, согласилась. Только почему-то решила, что это предосторожность на случай какого-нибудь другого кота. Наш-то молодой, дома живёт, мы за ним следим.

Пока собирались, Сёма сидел возле подоконника. Переноска была знакомая, поездки к врачу тоже не впервые, но я всё равно старалась не суетиться вокруг него. Рома напомнил, что мы ещё завтрака не съели. Я сказала, что не хочется. Он принёс мне чашку, дождался, пока сделаю несколько глотков. Потом помог собрать нужное.

По дороге написала Тамаре, что едем. Она ответила одним словом: спасибо. Я смотрела на сообщение и думала, как хорошо, что хотя бы тут могу что-то сделать. Не просто повторять: держись, я рядом, звони. Сейчас у нас был конкретный Сёма в переноске, и я почти почувствовала облегчение за двоих.

В клинике нас ждали по договорённости. Тамара сидела в коридоре, встала, когда вошли. Спросила, не испугался ли кот. Я сказала, что нормально доехали. Она присела посмотреть через дверцу, тихо позвала по имени. Я уже представляла, как вечером будем рассказывать, какой молодец.

Врач говорила о другом. Осмотр, предварительная оценка, необходимые исследования, совместимость с конкретной пациенткой. Нельзя было решать по тому, что Сёма у нас замечательный и я очень хочу помочь. Пока мы ждали, помощь Мусе продолжалась, клиника занималась и другими возможностями. Никто не сказал Тамаре сидеть и надеяться только на моего кота.

Рома остался в коридоре, я была с Сёмой там, где разрешили. Делала то, что просили сотрудники, спрашивала, если не понимала. Не смотрела на часы, но казалось, что прошло гораздо больше времени, чем было на самом деле.

Потом услышала, что для Муси кровь Сёмы использовать нельзя.

Я переспросила: совсем? Врач ответила, что эта несовместимость не исчезнет от того, что мы ещё немного подождём. Подбирать нужно безопасно. У кошек нет такого универсального донора, которого можно просто привезти любой другой кошке. И подходящий видимый возраст или домашняя жизнь не заменяют проверок.

Я кивала, хотя первое мгновение хотелось предложить хоть что-нибудь. Может, ещё один анализ? Может, другую возможность? Но никто не отказывался от помощи из-за лени, не просил меня уговорить Сёму вести себя иначе. Был результат, с которым приходилось считаться.

Спросила, что делать с нашим котом теперь. Получила объяснения, с чем можно уезжать домой и за чем наблюдать после сегодняшнего посещения. Не оказалось, что ради Муси нужно ещё несколько часов держать Сёму в переноске в коридоре. Я взяла её, пошла к Тамаре и впервые за утро не знала, что сказать.

Вот тогда и начала извиняться.

Только теперь как следует разглядела, что вокруг её стула. На спинке висела куртка, рядом лежал ненужный сейчас пакет, у ножки стояла бутылка воды, которую, кажется, даже не открывала. Тамаре предстояло снова сесть сюда и ждать. Я понимала, почему не хочется, а всё равно хотела услышать, что мы сделали достаточно.

Рома спросил, не принести ли подруге воды. Я сказала, что у неё есть. Он посмотрел на закрытую бутылку, пожал плечами, больше не спорил. Потом я всё же подвинула её ближе. Маленькое движение оказалось проще моего внутреннего разговора о том, что теперь все разочарованы.

Подруга села обратно. Попросила подождать, ей нужно уточнить у врача, что дальше по Мусе. Я осталась стоять рядом с переноской. Рома взял её у меня, поставил так, как было удобно и спокойно коту, спросил, поедем ли сначала домой. Я посмотрела на Тамару. Уезжать казалось почти неприличным.

Она вернулась после разговора, сказала, что дальше занимаются врачи, ищут подходящее. Не стала обещать себе хорошего исхода, но и не объявила, что без Сёмы всё пропало. Спросила, как я, не устала ли. Я ответила, что нормально, и снова захотела оправдаться.

Тамара посмотрела внимательно.

— Лен, он же кот. Откуда ты заранее знаешь, какая у него кровь?

Я сказала, что не знаю. Но думала, получится. Подруга кивнула: она тоже надеялась. Потом попросила передать Роме, что спасибо, приехали, не оставили её одну. Мне от этих слов было и легче, и почему-то ещё неловче. Приехать я считала недостаточным. Хотелось приехать с решением.

Сёмой домой занялись первым. После разрешения врача спокойно уехали, дома устроили привычное, открыли переноску. Я не выманивала немедленно, чтобы убедиться, что на нас не обиделся. Он выбрался, прошёл по комнате, остановился у своего места. Я наблюдала, делала то, о чём договорились с врачом, а Рома поставил чайник.

Села на кухне, достала телефон. Тамара не писала. Я уже хотела отправить ещё одно длинное извинение, а потом поняла: ей сейчас придётся читать, отвечать, убеждать, что мы ни в чём не виноваты. Вместо этого спросила, нужно ли привезти что-нибудь ей самой.

Ответ пришёл не сразу. Нужна была зарядка, которую оставила дома. И что-нибудь поесть, если мне не трудно. Она с утра всё время собиралась выйти, потом откладывала, телефон почти разрядился. Я уточнила, как удобнее забрать вещи, когда можно подъехать. Рома сказал, что отвезёт.

Пока собирала пакет, вспомнила, как Тамара однажды помогала нам после протечки дома. Рома ждал мастера, я ходила из комнаты в комнату, хваталась то за одно, то за другое. Нужно было разобраться с причиной, привести всё в порядок, понять, что можно спасти из вещей. Мне казалось, пока не решено всё сразу, бессмысленно начинать с маленького.

Тамара пришла, сняла куртку, спросила, куда сложить то, что уже убрали с пола. Я показала, она принялась складывать. Потом остановила меня посреди очередного перехода: ты поела сегодня? Я ответила, что не до этого. Она принесла из кухни хлеб, поставила чашку, велела хотя бы сесть ненадолго, пока рядом всё равно свободного места нет.

Мы поели. Я ругалась, она слушала, иногда смеялась вместе со мной, когда я злилась уже на совсем смешное: почему именно это полотенце оказалось не там. Потом пошли дальше разбирать. За вечер квартира не стала прежней. Ещё долго сушили, переносили, возвращали на место, кое-что пришлось менять. Но я до сих пор помнила, как хорошо было, что в тот первый день появился человек, который взялся за обычное дело рядом.

Тамара не умела исправить повреждение, не принесла с собой готовое решение, не обещала возместить то, что пропало. И я не чувствовала, что она пришла зря. Скорее наоборот: помнила её руки на стопке мокрых вещей, её спокойное «это сюда или в другую комнату?», на которое можно было ответить, когда на всё остальное ответов пока не находилось.

Сейчас складывала ей обычный бутерброд, воду, то, что попросила. Не могла сделать вид, будто это равно переливанию крови. Но ей нужны были и эти вещи, и человек, который спросит, как удобнее, а не назначит себя единственной надеждой.

Вернулись по договорённости. Тамара вышла встретить нас там, где можно было спокойно передать пакет. Взяла зарядку с таким облегчением, словно я привезла не провод, а возможность наконец выдохнуть. Рома остался неподалёку, мы немного посидели вместе. Подруга ела медленно, иногда останавливалась, смотрела на телефон.

Я не повторяла, что всё обязательно будет хорошо. Спросила, хочет ли рассказать, что уже объяснили врачи. Она рассказала. Я многое не знала, не делала вид, что теперь разбираюсь. В одном месте спросила, верно ли поняла. Тамара поправила, повторила. Потом замолчала, мы посидели ещё.

Через несколько минут сама попросила поговорить о чём-нибудь другом. Спросила про чашку, которую я месяц назад сделала на занятии керамикой. Я обещала показать, когда заберу. Уже забрала, только за последние дни всё из головы вылетело.

Рассказала, что чашка получилась тяжёлая и ручка немного косая. Рома увидел, спросил, это ему или нам обоим. Я сказала, что себе делала, не переживай, твою любимую никто не заберёт. Муж успокоился, потом всё равно попробовал, как держать. Решили, что моя годится не для поспешного утреннего чая, а для долгого сидения, когда ещё можно поддержать второй рукой.

Тамара улыбнулась. Попросила фотографию. Я нашла в телефоне, показала, подруга долго смотрела. Сказала, что ей нравится цвет. Мне тоже нравился. Мы поговорили про то занятие, про женщину рядом, которая успела сделать гораздо больше меня, пока я возилась с ручкой. Ничего важного, никакого способа спасти Мусю в этом разговоре не нашлось.

Потом Тамара посмотрела на часы, вздохнула, вернула мне телефон с фотографией чашки. Достала свой, проверила, заряжается ли. Мы всё ещё ждали. Она допила воду, завернула оставшийся бутерброд. Я придержала пакет, пока подруга складывала туда салфетку: одной рукой у неё всё время получалось мимо, а телефон из другой выпускать не хотелось. Пакет оказался надорван сбоку; я достала из сумки ещё один, переложила всё туда и положила сверху зарядку. Мы ещё немного посидели, потом я спросила, можно ли ей будет написать вечером. Она кивнула, поблагодарила.

Домой вернулись к вечеру. Сёма был занят своим, я проверила то, что нужно, связалась с врачом по оговорённому вопросу. Никакого повода называть его подвигом или неудачей не появилось. Он оставался нашим котом, которому сегодня досталась поездка, а теперь нужен обычный спокойный дом.

Позже Тамара написала, что подходящую помощь для переливания удалось организовать. Клиника искала варианты всё это время, параллельно с нашим приездом. Муся оставалась под наблюдением, дальнейшее лечение продолжалось. Сообщение не значило, что болезнь закончилась, но за вечер впервые появилось что-то, кроме неизвестности.

Я прочла Роме. Он кивнул, сказал: хорошо, что получилось. Я ответила, что да. Посидели молча. Потом он спросил, не жалею ли, что поехали с Сёмой, раз не подошёл. Подумала, сказала, что не жалею. Только в следующий раз сначала буду слушать, что обещает врач, а не досказывать за него в голове.

Через несколько дней Тамара сама позвонила. Рассказала, как Муся, что продолжают делать по врачебному плану. Потом спросила про Сёму. Я сказала, что по своим обычным делам, вот только коробку занял, которую собирались вынести. Подруга засмеялась: оставьте ему коробку, заслужил.

Я улыбнулась. Оставили бы и без того. Сёма высунул голову, посмотрел, снова улёгся. Рома уже собрал остальную упаковку, а эту молча подвинул в сторону, чтобы не мешала проходить. Я рассказала Тамаре, как кот устроился, потом спросила, что привезти завтра, если поедем к ней. Она назвала пару простых вещей, я записала и продолжила слушать.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий