Лена в третий раз за вечер пересчитывала цифры в банковском приложении. Платёж по Диминому кредиту — тридцать восемь тысяч — списывался завтра, а арендаторы из двушки на Профсоюзной опять задержали. Она уже перекинула со своей зарплатной карты, когда в мессенджере всплыло голосовое. Четырнадцать минут двадцать секунд.
Она ткнула на «play», прижала телефон к уху и стала ждать, пока Дима доберётся до сути. Первые три минуты он рассказывал про ретрит в горах. Голос у него был новый — мягкий, с растяжкой на гласных, как у ведущего подкаста про осознанность. На пятой минуте появилась Марина из Самары, которая «реально видит его настоящего». На восьмой — слово «развод». На двенадцатой Дима объяснил, что квартиры — это их общий ресурс, и энергию нужно вкладывать не в дележку, а в рост, поэтому Лена пусть продолжает собирать аренду, платить кредит и переводить ему остаток на карту.
Лена дослушала до конца. Четырнадцать минут двадцать секунд.
Потом положила телефон на стол, открыла калькулятор и посчитала, сколько денег она перевела Диме за восемь месяцев.
Получилось пятьсот с лишним тысяч. Это не считая кредитных платежей, коммуналки за обе квартиры и одного вызова аварийки в январе, когда в однушке на Кутузовском потёк кран и жилец звонил ей в час ночи.
Наташка прибежала на следующий день к обеду, с контейнером салата из «Вкусвилла» и вопросом: ты вообще как?
— Нормально, — сказала Лена. — Салат ставь в холодильник, я поела.
— Ленка, ты чего? Тебя муж бросил через голосовое сообщение. Это не «нормально».
— Он меня не бросил. Он нашёл духовную партнёршу. Это, видимо, другое.
Наташка села на табуретку и уставилась на неё.
— Ты сейчас в шоке, да? Я читала, бывает такая стадия — внешне спокойная, а потом накрывает.
— Наташ. Я восемь месяцев плачу его кредит, собираю аренду с двух квартир, разбираюсь с его жильцами, бегаю в управляйку, считаю налоги — и всё это, чтобы он на Бали ходил на ретриты и искал себя настоящего. Мне некогда было в шоке быть. Я в графике платежей была.
— И что теперь?
Лена пожала плечами.
— Теперь он нашёл себя настоящего. Значит, и квартиры свои пусть сам обслуживает.
— В смысле? Ты просто перестанешь?
— Я не просто перестану. Я сделаю всё как положено. Аккуратно.
В четверг Лена поехала к нотариусу. Отмена доверенности заняла полчаса. Нотариус — пожилая женщина с каре — посмотрела на неё поверх очков и спросила: «Уверены?» Лена кивнула.
Вечером она составила два письма — арендаторам однушки на Кутузовском и жильцам двушки на Профсоюзной. Текст был простой: квартирой управлял представитель по доверенности; доверенность отозвана; все вопросы по аренде, оплате и содержанию — к собственнику Колесникову Дмитрию Андреевичу; контактные данные прилагаются. Письма она отправила заказными с уведомлением.
Потом написала Диме. Не голосовое — текстом, четыре абзаца.
Что доверенность отозвана. Что жильцам направлены уведомления с его контактами. Что за март налог на доход от аренды она платить не будет, потому что это обязанность собственника. И что из налоговой в феврале приходило письмо — она его отсканировала и приложила. Там были вопросы за прошлый год.
Дима ответил через два часа. Голосовым. На этот раз на семь минут.
— Лен, ну ты чего, серьёзно? Мы же цивилизованные люди. Развод — это бумажка. Бумажка, Лен. А деньги — это энергия, она должна течь. Я тут не могу заниматься бытовухой, у меня совсем другой этап. Вселенная посылает мне знаки, а я буду с жильцами по телефону ругаться? Давай так: ты пока всё ведёшь, я тебе потом компенсирую. Кармически. Ну и финансово тоже, когда выйду на доход.
Лена прослушала. Потом набрала ответ: «Дима, я всё оформила. Данные жильцов у тебя. Удачи».
Больше она ему не писала.
Наташка звонила каждые два дня и спрашивала: «Ну что, объявился?»
Через неделю Дима объявился. Но не Лене, а арендатору однушки — Виталию, тихому программисту, который снимал квартиру на Кутузовском уже третий год. Дима написал Виталию в мессенджер и попросил перевести аренду за апрель на его новый счёт. Виталий вежливо ответил, что хотел бы увидеть документы. Какие, спросил Дима. Ну, подтверждение собственности, новый договор, реквизиты. Виталий был айтишник, он любил, чтобы всё было оформлено.
Дима прислал скриншот выписки из ЕГРН, снятый криво, с пальцем в углу, и спросил, можно ли перевести на криптокошелёк.
Виталий перевёл следующий платёж. Но через две недели написал, что нашёл другую квартиру. Арендодатель в другой стране, документы через мессенджер, крипта — нет, спасибо, это не его формат. Он съехал первого мая, оставив ключи соседке. Соседка позвонила Лене, Лена сказала — я больше не имею отношения к этой квартире, звоните собственнику. Дала номер.
Соседка Диме звонить не стала. Ключи положила себе на полку.
Однушка на Кутузовском стояла пустая. Дима этого пока не знал.
С двушкой на Профсоюзной вышло хуже.
Жильцы — молодая пара, Артём и Даша — снимали второй год. Платили нормально, но с задержками на три-пять дней, и только потому, что Лена каждый раз напоминала. Когда Лена прислала уведомление, Даша написала ей: «А кому теперь платить?» Лена переслала Димин номер. Даша написала Диме. Дима ответил через сутки — что-то про то, что сейчас разберётся с реквизитами. Потом пропал на неделю.
Даша с Артёмом перестали платить. Не из вредности — а потому что некому. Старый счёт Лены больше не работал, нового они не получили, а бегать за арендодателем, который на Бали, — увольте.
Дима очнулся в конце апреля и написал Даше длинное сообщение про то, что деньги — это энергия, и он был бы благодарен, если бы они перевели за два месяца. Даша показала сообщение Артёму. Артём сказал: «Мы ему ничего не должны, договор закончился в марте, мы живём без договора, пусть скажет спасибо, что не съехали».
Строго говоря, Артём был неправ: даже без нового договора найм продолжал действовать на тех же условиях, и платить они были обязаны. Но Артём этого не знал. А Дима не мог прилететь и разобраться.
Налоговая пришла в мае.
Лена узнала об этом случайно — позвонила бывшая коллега из бухгалтерии, которая по старой дружбе мониторила открытые данные. Сказала: «Лен, у Колесникова Д.А. заблокирован расчётный счёт, ты в курсе?» Лена была не в курсе. И не хотела быть в курсе. Но выслушала.
Дима не подавал декларацию за прошлый год. Лена подавала за него по доверенности — но только до сентября, когда он уехал. За оставшиеся месяцы прошлого года и за начало этого — ничего. Налоговая начислила пени, потом штраф, потом заблокировала счёт. Тот самый, на который Дима просил переводить аренду.
Где-то на Бали Дима, наверное, почувствовал возмущение вселенной.
Он позвонил Лене впервые за месяц. Лена нажала «отклонить». Он позвонил ещё раз. Она не взяла. Написал: «Лен, это срочно». Она ответила: «Обращайся к юристу или бухгалтеру. Я не уполномочена решать твои налоговые вопросы. Доверенность отозвана».
Дима прислал голосовое на девять минут. Лена его не прослушала.
Труба лопнула четырнадцатого мая.
Лена узнала не сразу. Позвонили из управляющей компании — по старому номеру, который был у них в базе как контактный. Лена объяснила ситуацию. Диспетчер сказала: «Женщина, тут соседей снизу заливает, нам нужен собственник или его представитель». Лена продиктовала Димин номер.
Дима не ответил. Он был в часовом поясе плюс пять к Москве и, видимо, медитировал.
Соседи снизу — семья с двумя детьми — вызвали аварийку сами. Потом вызвали оценщика. Потом юриста. Ущерб насчитали на двести восемьдесят тысяч: потолок, обои, ламинат в детской. Исковое заявление подали в районный суд. Ответчик — Колесников Д.А. Повестку отправили по адресу регистрации. Дима был зарегистрирован в той самой двушке на Профсоюзной.
Даша и Артём, всё ещё жившие там без договора и без оплаты, повестку из почтового ящика достали и сфотографировали. Отправили Диме. Дима прочитал. Не ответил.
Наташка пришла к Лене в субботу вечером. Принесла клубнику — на рынке у дома появилась краснодарская, ранняя.
— Ну что, — сказала Наташка, подставляя ягоду под кран, — рассказывай. Я же вижу, ты нормальная стала. Первый раз за год нормальная.
— Я и была нормальная.
— Ленка, ты была как робот. Встала — посчитала — перевела — легла. Я тебе говорила: брось ты это, пусть сам разбирается. Ты не слушала.
— Я не могла бросить. Кредит висел на мне как на созаёмщике. Если бы я не платила, банк пришёл бы ко мне.
— А сейчас?
— А сейчас я подала заявление, чтобы банк вывел меня из созаёмщиков. Рассматривают. Если Дима не справится с платежами — а он не справится, — банк будет взыскивать с него. Квартиру, может, заберут. Это его проблемы.
Наташка поставила миску с клубникой на стол.
— Жёстко.
— Наташ, он восемь месяцев жил за мой счёт. За мои нервы. Я вставала в шесть, ехала на работу, потом бежала в одну квартиру — проверить счётчики, потом в другую — потому что жильцы жаловались на розетку. Я торговалась с сантехником, ругалась с управляйкой, сидела в очереди в налоговой. А он присылал мне фотографии заката и писал, что я должна тоже найти свой путь.
— Закаты — это, конечно, аргумент.
— Он, кстати, знаешь что ещё написал? Что Марина — его духовная партнёрша — помогает ему видеть, где в его жизни утечки энергии. И что главная утечка — это я.
Наташка положила ягоду обратно в миску.
— Вот это, значит, ты — утечка энергии. Которая его кредит платит.
Марина из Самары продержалась до июня.
Лена не следила специально — но общие знакомые были. Димин друг Серёга, с которым они двадцать лет назад вместе учились, иногда писал Лене. Не из сочувствия, скорее из любопытства — ему казалось, что это сериал, и он хотел знать, что в следующей серии.
Серёга и рассказал. Марина ушла. Не просто ушла — а к инструктору по йоге, который вёл группы на том же ретрите. Парень из Австралии, тридцать два года, с дредами и собственной студией в Убуде. Марина перед уходом сказала Диме, что он токсичный неудачник с непроработанными финансовыми травмами, и что вселенная ясно показывает — с ним рядом невозможно расти.
Серёга пересказал это с восторгом. Лена выслушала и ничего не почувствовала. Ни радости, ни злорадства. Просто информация.
— Ты чего молчишь? — спросил Серёга. — Это же справедливость.
— Серёж, какая справедливость. У него заблокированы счета, пустая квартира, суд от соседей, долг по кредиту. Он на Бали без денег и без подруги. Мне от этого ни тепло, ни холодно.
— А чего тебе?
— Мне — на работу завтра. И в налоговую за себя. У меня своя декларация.
Звонок из больницы раздался двадцатого июня. Номер незнакомый, индонезийский. Лена не хотела брать, но взяла — вдруг по работе кто-то ошибся.
Голос был незнакомый — женский, с акцентом, на ломаном английском. Медсестра из государственной клиники в Денпасаре. Мистер Колесников поступил два дня назад. Состояние стабильное, но нужен уход. Страховки нет. Денег нет. Он просит связаться с женой.
— Бывшей женой, — машинально поправила Лена. Развод они к тому моменту ещё не оформили, но Лена уже думала о себе как о бывшей.
— Мэм, он просит позвонить. Он не может говорить хорошо. Ему трудно.
Лена сказала: «Я поняла».
Она положила трубку. Достала ноутбук. Открыла сайт авиакомпании.
Билет Денпасар — Москва с пересадкой в Дохе стоил сорок одну тысячу рублей. Она выбрала самый дешёвый, с длинной стыковкой. Оплатила.
Наташке она сказала только одно: не спрашивай, зачем.
— Я и не спрашиваю, — сказала Наташка. — Я знаю, зачем. Потому что ты — это ты. Но учти: он решит, что ты его простила.
— Мне всё равно, что он решит.
— Ленка, тебе не всё равно. Тебе никогда не было всё равно. Поэтому ты восемь месяцев платила его кредит.
Лена промолчала.
— Ладно. Клинику ему хотя бы нормальную нашла?
— Нашла. Бюджетная, в Подмосковье. Неврологическое отделение. Койко-день — две тысячи рублей. Это он потянет. Если, конечно, счёт разблокирует.
— А если нет?
— Тогда это его проблемы, Наташ. Я довезу его до больницы. Всё.
Она стояла в зоне прилёта Шереметьева с табличкой «Колесников». Так глупо — с табличкой, для собственного мужа. Но она знала, что иначе не сможет. Если просто стоять и ждать, он выйдет и посмотрит на неё, и нужно будет что-то чувствовать. А с табличкой она — водитель. Трансфер. Услуга.
Он вышел позже всех. Его везли на коляске — аэропортовской, казённой. Худой, серый, щетина клочками. Левая рука лежала на колене неловко, как чужая. Рядом шла стюардесса с его рюкзаком — тем самым, ярко-оранжевым, который он купил перед отъездом и назвал «рюкзаком свободы».
Дима увидел её. Лицо у него задёргалось. Он открыл рот, пытался что-то сказать, но вышло невнятное.
— Не надо, — сказала Лена. — Не разговаривай. Машина на парковке.
Она взяла рюкзак у стюардессы, поблагодарила. Покатила коляску к лифту. Дима пытался повернуться, заглянуть ей в лицо, но она шла сзади, и он видел только её руки на ручках коляски.
В машине он сидел на переднем сиденье, пристёгнутый. Молчал. Один раз протянул правую руку — здоровую — к её руке на рычаге коробки передач. Лена убрала руку и положила на руль.
Ехали по МКАДу. Навигатор показывал час сорок до клиники.
Лена следила за дорогой. Рядом сидел человек, которому она двадцать лет готовила, стирала, считала, за которого платила, от которого ждала. Сейчас он пах больничным мылом, и она не могла вспомнить, когда именно он стал чужим. Не в момент голосового про Марину. Раньше. Может, когда он паковал оранжевый рюкзак и говорил, что ему нужно пространство. А может, когда она впервые перевела ему деньги с кредитной карты и поняла, что он даже не спросил, откуда они.
У клиники она вытащила коляску из багажника, помогла ему пересесть. Отдала документы медсестре на приёмке. Расписалась где нужно. Дима сидел в коляске и смотрел на неё, и она понимала, что он сейчас попробует сказать «прости» или «спасибо» или что-то такое, от чего ей полагается расплакаться.
— Палата на третьем этаже, — сказала медсестра. — Вы подниметесь с ним?
— Нет. Его проводят?
— Да, санитар подойдёт.
Лена поставила рюкзак на колени Диме. Ярко-оранжевый, пыльный, с биркой ретрит-центра на молнии. Рюкзак свободы.
— Будь здоров, Дима, — сказала она.
Развернулась, вышла на крыльцо, нажала кнопку на ключе. Машина пикнула. Лена села, поправила зеркало, которое он сбил, когда садился, и выехала на шоссе.
