Мама провела ногтем по строчке и сказала:
— Вот это не надо.
Я наклонилась над листом. Думала, опять не понравилось слово «достойная». Его мы уже заменили на «замечательная», потом убрали совсем.

Но мама показывала на другое: «Ты всю свою жизнь посвятила нам».
— А что тут не так?
— Не всю.
Она сняла очки, положила рядом с чашкой.
Через две недели маме исполнялось восемьдесят. Я готовила небольшое поздравление от нас с братом, собиралась красиво распечатать и вложить в конверт. Не для газеты и не для сцены. Хотелось подарить слова, которые обычно не успеваем сказать.
Сначала думала прочитать за столом, но мама попросила отдать заранее. Она не любила, когда над ней при гостях начинали плакать.
Мне пятьдесят семь. Всю жизнь я знала, что у меня хорошая мать. Друзьям говорила: наша мама ради нас всё. Своей дочери Кате, когда та стала взрослой, тоже говорила. В эту фразу помещались суп после школы, сшитое к празднику платье, холодный компресс на лбу, мамины руки, проверяющие, не мокрые ли рукава.
Я не собиралась писать неправду.
— Мам, это благодарность, — объяснила я.
— Я понимаю.
— Ну так?
Она пододвинула лист обратно.
— Леночка, у меня работа была. Подруги. Мне самой кое-чего хотелось.
Я почувствовала глупую обиду. Будто принесла хороший подарок, а мне объяснили, что надо было выбрать другой цвет.
— Я же не перечисляю, когда ты куда ходила.
Мама посмотрела внимательно.
— А я не хочу, чтобы вы за хорошую мать считали ту, которая никуда не ходила.
Тут я вспомнила Львов. Не потому, что собиралась вспоминать. Просто слово «никуда» открыло то место, мимо которого я обычно проходила.
Когда мне было тринадцать, мама на три года уехала работать в другой город. Мы с Андреем остались с папой в Житомире.
Я положила лист в папку.
— Хорошо, уберу.
Мама услышала мой голос.
— Лен, ты чего?
— Ничего. Скажи, что ещё исправить.
Она больше ничего не попросила.
Домой я шла пешком. Был октябрь, листья прилипали к подошвам. Я злилась на собственное настроение. У мамы круглая дата, она вправе выбрать, что будет лежать в её конверте. Я ведь не автор книги, у которого потребовали выкинуть лучшую главу.
Но дома всё равно достала старые фотографии.
На одной нам с Андреем тринадцать и десять. Мы стоим возле папы, он держит две большие сумки. Мама снимает. Это мы приехали к ней на несколько дней.
В памяти моей Львов оставался городом, в который она уехала. Как будто там не было ничего другого: улиц, работы, людей, обычного магазина возле её дома. Только расстояние до нашей кухни.
Маме тогда было тридцать шесть.
В швейной мастерской ей предложили участвовать в работе с новым для неё оборудованием, пробовать другие модели, учиться у людей, чьи вещи она раньше только рассматривала на фотографиях. Она долго решала. Ездила знакомиться, разговаривала с отцом, считала, как мы будем видеться.
Нас не поставили перед фактом на вокзале. Нам объясняли. Папа оставался, школа оставалась, мама будет приезжать, мы тоже сможем к ней ездить.
Я слушала и кивала. Уже была большая, понимала, что нельзя цепляться за мать, как маленькая.
А потом каждый вечер ждала её ключа в замке.
Папа хорошо готовил. Умел стирать, проверял уроки у Андрея, не спрашивал меня, где лежат его носки. Я не стала вместо мамы вести дом. Нас не бросили без еды и присмотра, никого не пришлось спасать от взрослой беспомощности.
Но папа не был мамой.
Мне хотелось рассказать, что девочки из класса больше не зовут меня гулять. Как объяснить такое по телефону, когда в соседней комнате у мамы кто-то ждёт, пока она освободит аппарат? Я говорила, что всё нормально. Она спрашивала про оценки. Про оценки было проще.
Когда приезжала, я сначала ходила за ней по квартире, потом сердилась из-за любой мелочи. Она предлагала пройтись вместе, я говорила, что уже договорилась с подругой. Подруги могло и не быть. Хотелось, чтобы мама поняла сама и осталась подольше.
Однажды она привезла мне сумку, которую сшила вечерами. С длинным ремнём, из плотной ткани, с маленьким внутренним карманом. Я вытащила бумагу, которой мама набила её для формы, примерила перед зеркалом и сказала, что ручка слишком широкая.
Мама предложила переделать. Я ответила, что не надо. Сумку потом носила почти каждый день, а поблагодарить так и не собралась. Когда она уезжала, я положила внутрь письмо, собиралась отдать на вокзале. Постыдилась. Несколько недель носила сложенный лист рядом с ключами, потом выбросила, потому что мама уже снова приехала и всё написанное казалось лишним.
Папа, наверное, замечал. Однажды предложил нам остаться дома вдвоём, а сам повёл Андрея в кино. Мама поставила чайник, спросила про школу. Я сидела напротив и никак не могла решить, хочу ли обнять её или рассказать, как плохо мне было без неё. В результате спросила, когда она снова уедет. Мама ответила, и мы обе замолчали.
Через три года она вернулась. Работа закончилась, дома всё перестроили заново. Я была уже шестнадцатилетняя, могла уйти на весь вечер и не хотела, чтобы меня встречали с вопросами.
Мы не говорили о том, как я её ждала. Мама была дома. Ничего больше чинить вроде не требовалось.
Папа умер четыре года назад. За последние годы о родителях я всё чаще рассказывала одинаково: работали, растили нас, ни о чём своём не думали. Звучало хорошо. Никто не переспрашивал, а я сама не спотыкалась об один забытый ключ в замке.
Позвонила Андрею.
Он первым делом спросил, сколько денег перевести на продукты к празднику. Мы договорились, потом я сказала про поздравление.
— Мама попросила убрать «всю жизнь ради нас».
— Ну убери.
— Тебе не обидно?
— За что?
Я спросила, помнит ли он те три года.
— Конечно. Мы с папой радиолу разбирали. Он потом полвечера винтик искал.
Я смотрела на фотографию с двумя сумками.
— А маму ты не ждал?
— Ждал. Я же не сказал, что не ждал.
Мне стало стыдно. Будто я предложила брату выбрать правильное воспоминание, без винтика, потому что у меня сейчас было другое.
Андрей сказал, что мама из Львова привезла ему куртку с глубокими карманами. Он носил в них всё, что находил во дворе. Я помнила эту куртку. Даже вспомнила, как сама зашивала надорванный карман.
Потом брат спросил:
— Ты с ней из-за этого поссорилась?
— Не поссорилась.
— Поговори. Она же не знает.
Я хотела ответить, что матери положено знать. Не ответила. Он был младшим братом, а не человеком, которому нужно сейчас сдавать отчёт о моём детстве.
Вечером пришла Катя. Принесла коробку, которую мы собирались использовать для семейных фотографий к празднику. Ей тридцать, она давно жила отдельно, и я обрадовалась возможности заняться чем-нибудь руками.
Мы начали складывать снимки. Катя увидела мамину фотографию из мастерской. Та стояла возле стола в светлой блузке, держала ткань на вытянутых руках, смеялась.
— Какая бабушка здесь счастливая.
Я машинально ответила:
— Это она там работала, пока мы с папой дома.
Дочь подняла на меня глаза.
— А сколько ей было?
Я сказала.
Катя посмотрела ещё раз. Не стала ни оправдывать бабушку, ни объяснять мне, как правильно относиться к женской работе. Спросила только, где на фотографии другие люди, чьи руки видны у края.
Я не знала. Раньше даже не замечала эти руки.
На следующий день поехала к маме. Без папки.
Она открыла в домашнем платье, с маленьким полотенцем на плече. Мыла яблоки. Я сняла пальто, помогла вытереть стол. Мама предложила остаться обедать.
Я сказала, что хочу сначала поговорить про Львов.
Она опустилась на стул.
— Ты тогда скучала.
Не вопрос. Я кивнула.
Рассказала про ключ. Про то, как отказывалась гулять, когда мама приезжала. Про подругу, которую иногда выдумывала.
Мама слушала, перебирала край полотенца.
— Я думала, ты сердишься, потому что я опять спрашиваю про уроки.
— И поэтому тоже.
Мы обе улыбнулись, но ненадолго.
— Мне тебя не хватало, — сказала я. — А потом я решила, что это уже глупо помнить. У нас ведь всё было нормально.
Мама потянулась к моей руке.
— Не глупо.
Мне хотелось спросить: если бы заранее знала, всё равно бы поехала? Это был вопрос с двумя плохими для нас ответами. Она либо пожалела бы о своей работе ради моего сегодняшнего спокойствия, либо мне снова пришлось бы оказаться той девочкой, которую не выбрали.
Я всё-таки спросила по-другому:
— Тебе там было хорошо?
Мама кивнула.
— Очень интересно было. Я иногда вечером домой шла и ещё думала, как завтра одну вещь переделать. Прямо дождаться утра не могла.
Она смотрела перед собой, и я впервые заметила на её лице тот же взгляд, что на фотографии с тканью.
— А по нам?
— По вам скучала.
Я ждала продолжения: что скучала сильнее, чем радовалась, что работа ничего не значила без нас. Мама ничего такого не сказала.
Она спросила, сержусь ли я на неё сейчас. Я не знала. На ту маму, которая возвращалась с сумкой и через несколько дней снова собиралась, — наверное, ещё сердилась. На женщину напротив, у которой уже остывал обед, — нет. Объяснила как смогла.
Мама не стала торопить меня. Я спросила, неужели она совсем не чувствовала, как я жду. Она ответила, что чувствовала, но считала: справимся, папа рядом, ещё немного — и снова будем вместе. Я сказала, что для меня это «немного» тогда было очень большим.
Мама вздохнула.
— Прости, что мы после возвращения не поговорили. Мне казалось, раз я дома, всё уже хорошо.
Я сидела и чувствовала, как устаю. Не от мамы. От разговора, который начался сорок с лишним лет назад, только мы обе всё откладывали.
Она не сказала, что я в тринадцать должна была её понять. Я не попросила её отказаться от того счастливого лица на фотографии.
За обедом мама рассказала о женщине по имени Галина, с которой они тогда работали. Оказалось, та несколько лет назад переехала к сыну в Житомир. Жила в другом районе. Они иногда созванивались, но виделись редко.
— Она ведь тоже на том снимке есть, — сказала мама. — Только ты его обрезала, когда копировала?
Я вспомнила фотографию у Кати. Сказала, что нет, снимок целый, люди по бокам просто не поместились в кадр. Есть только руки.
Мама засмеялась.
— У неё такие ножницы были. Никому не давала. А сама мои брала.
Я никогда не слышала, чтобы мама говорила о коллегах с таким живым возмущением. Как о людях, с которыми всё ещё можно поспорить, хотя прошло много лет.
Поздравление переписала вечером.
Не стала заменять «всю жизнь» на «почти всю». Не перечисляла мамины заслуги, чтобы всё-таки получить нужный мне образ, только другими словами.
Написала несколько вещей, которые действительно помнила. Как мама пришла ко мне на первое рабочее место с горячими пирожками, хотя я сказала, что не надо. Как мы однажды целый день выбирали ей туфли, а потом вернулись за самой первой парой. Как она до сих пор смеётся, когда Андрей пытается спрятать от неё свой возраст.
Потом добавила, что хочу узнавать о ней больше.
Прочитала и убрала последнее предложение. Слишком похоже на обещание начать новую жизнь с понедельника. Можно было сначала просто спросить.
Андрей прислал свой кусочек поздравления. Написал про куртку с карманами и про то, как мама пришила к ней второй внутренний, потому что ему всё равно не хватало места. Я не стала исправлять его смешную подробность на что-нибудь более торжественное. Перечитала наши две части подряд. Там были мы оба и мама, которую каждый помнил по-своему.
Через несколько дней позвонила маме: не хочет ли она к Галине доехать? Я свободна в четверг, могу сопровождать, если нужно. Мама ответила, что сначала спросит Галю, удобно ли. И мне необязательно сидеть у них весь день, у них свои разговоры.
Я согласилась.
Не сразу легко согласилась. На языке уже было: «Ну я ведь специально день освободила». Потом вспомнила, что никто не просил меня освобождать целый день. Я сама предложила составить компанию в дороге, а дальше успела придумать, как мы втроём будем пить чай и мама наконец всё расскажет мне при свидетельнице.
Спросила, к какому часу за ней вернуться. Мама сказала, что уточнит у Галины. Чуть позже перезвонила: к трём, если мне удобно. Мне было удобно. Я назначила на утро ещё своё дело неподалёку и перестала смотреть на четверг как на день, который мама должна провести по моему плану.
В четверг мы поехали вместе. Я помогла донести сумку с яблоками до Галиного подъезда. Мама сама позвонила в дверь, а когда та открылась, вдруг выпрямилась и сказала:
— Ну, показывай свои новые шторы. Ты мне про них уже полгода рассказываешь.
— Лида, ты хоть зайди сначала!
Они обнялись. Галина позвала меня зайти, но я сказала, что погуляю и вернусь к условленному времени. Мама кивнула, уже слушая, что ей говорили.
На улице я постояла немного у подъезда. Потом достала телефон, открыла мамину фотографию с тканью.
Увеличила край. Чужие руки, обрезанная катушка, мамина улыбка.
Я подумала, что потом надо спросить, что они тогда шили. Сейчас она была занята. Впервые за эти дни мне не показалось, что занята не мной — значит, я ей не нужна.
Я пошла пройтись до сквера, чтобы не мешать двум женщинам вспоминать их собственную жизнь.












