Подруга сказала, что до похудения со мной было веселее

— Раньше с тобой было веселее, — сказала Наташа, отодвигая ко мне блюдо с пирогом.

Я как раз рассказывала, как покупала краску для балкона и дважды принесла домой не тот оттенок. Уже дошла до третьей банки, когда подруга меня перебила.

— Почему? — спросила я.

Две женщины средних лет разговаривают за небольшим столом у открытого окна кафе: одна в тёмно-синей блузке, другая в розовом кардигане, перед ними две чашки и печенье

— Ты теперь вечно над каждым куском думаешь.

На моей тарелке оставалась половина пирога. Наташа сама положила большой кусок, пока я разговаривала с Верой. Я съела сколько хотела.

Мы сидели у Веры дома, втроём, в обычную майскую субботу. Не на празднике, где нужно поддерживать торжество. Никакого повода для оценки моей тарелки не было.

— Я сейчас про краску говорила, — напомнила я.

Наташа вздохнула:

— Вот уже и пошутить нельзя.

Вера спросила, какой оттенок я в конце концов выбрала. Я ответила. Рассказ закончила быстро, без самой смешной части, потому что вдруг расхотелось.

Мне пятьдесят семь. За последний год я постепенно похудела. Это было моё решение, о нём и о своём здоровье я говорила с врачом. Объяснять знакомым, что именно делала и как, не собиралась. Тем более советовать повторять за мной.

Наташе пятьдесят восемь. Мы дружили двадцать пять лет, жили в Чернигове, знали друг друга гораздо дольше любой перемены во внешности. Когда мы познакомились, я недавно сменила работу, она одна растила маленького сына. С тех пор дети выросли, мы несколько раз помогали друг другу начинать всё сначала.

Подруга сидела со мной в очереди, когда я боялась идти одна. Я приезжала к ней после тяжёлого рабочего дня, привозила еду, не спрашивая, почему у неё опять не убрано. Она знала, что я иногда плачу от злости, а не от горя. Я знала, как сильно она не любит, когда её успокаивают словами «не переживай».

Мы много смеялись. В том числе над собой.

Помню, как искали ей туфли на школьный праздник сына. Она всё собиралась надеть старые, потому что надо было купить ещё рубашку и что-то к столу. Я тогда предложила обойти два магазина, просто посмотреть. В одном Наташа примерила пару, улыбнулась, потом сразу стала объяснять, почему не возьмёт.

Я не подарила ей туфли. Не могла. Мы пошли выпить чаю, поговорили, она решила сама, вернулась в магазин без меня. На праздник пришла в новых. Потом много раз вспоминала тот день не из-за покупки: сказала, что я не торопила её и не пыталась решить, на что ей правильнее потратить свои деньги.

Мне нравилось, что мы так умели. Не только выручать в беде. Побыть рядом, пока другой человек выбирает и сомневается. Я не могла понять, почему сейчас мою обычную тарелку нельзя просто оставить на столе, не разбирая её при свидетелях.

Бывало, обе выбирали удобный стул и переглядывались. Покупали одинаково свободные летние блузки, говорили, что хоть никто не заставляет носить узкое. За столом Наташа могла сказать: «Мы с Ирой люди серьёзные, нам чайком не отделаться». Я поддерживала. Это не каждый раз было обидно. Иногда действительно хотелось пошутить вместе, не думать, как выглядишь со стороны.

Но теперь любая встреча начиналась с моего тела.

Первое время я отвечала спокойно. На вопрос, сколько ещё собираюсь худеть, сказала, что не обсуждаю это в гостях. Когда Наташа пощупала рукав моей новой блузки и спросила, не мала ли вещь, отвела её руку.

— Мне удобно.

— Я же по-дружески.

— Знаю. Но не надо.

Она удивилась, потом заговорила о другом. Я обрадовалась: поняла.

Через неделю спросила при знакомой, чем теперь меня кормить, чтобы не нарушить строгий режим. Я сказала, что у меня нет режима, который она должна соблюдать. Можно просто поставить еду, я возьму сама.

Она посмеялась, я тоже. Не хотелось делать из встречи разбор.

Потом настала та суббота с пирогом.

Дома муж спросил, как посидели. Я ответила: нормально, и пошла переодеваться. Алексей поставил чайник, достал две чашки.

— Пирог вкусный был?

— Вкусный.

Он подвинул мне чашку. Я расплакалась.

Муж растерялся, даже чай не сразу налил. Ему шестьдесят, мы давно вместе, и он знал, что бывает всякое. Но между вкусным пирогом и слезами сейчас явно не находил связи.

Я рассказала.

— Может, неудачно сказала, — предположил он.

— Один раз — может.

Перечислила остальные случаи. Муж слушал, не перебивал. Потом спросил:

— Ты ей сказала, что неприятно?

— Сказала.

И тут сама запуталась. Говорила «не надо». Отводила руку. Но после почти всегда улыбалась, чтобы Наташе не стало неловко. Торопилась помочь ей сделать вид, что ничего не произошло.

Это не означало, что она не могла меня услышать. Но мне хотелось теперь сказать без улыбки.

Вечером позвонила.

— Наташ, я сегодня обиделась.

Она стала вспоминать, на что. Я напомнила про веселье и пирог.

— Ир, ну ты же знаешь меня.

— Знаю. И хочу, чтобы ты перестала обсуждать, что я ем и как выгляжу. Мне это мешает с тобой встречаться.

Я говорила медленно, хотя очень хотелось быстрее закончить. Не любила таких разговоров. Всё время казалось, что сейчас попрошу слишком многого и потеряю человека из-за собственной чувствительности.

Наташа молчала.

Потом сказала:

— Ты и правда стала другая.

— Что я сделала?

— Раньше мы нормально сидели.

— Я и сегодня нормально сидела. Рассказывала про балкон.

Она вздохнула. Я слышала, как у неё в комнате работает телевизор. Двадцать пять лет разговаривали под этот фон. Сейчас казалось, что я звоню в дом, где меня не очень ждут.

— Ладно, — сказала она наконец. — Больше шутить не буду.

— Шутить можно. Про мою тарелку не надо.

Мы попрощались.

На следующей неделе Наташа собралась ко мне. Спросила, свободна ли в четверг вечером, можно ли зайти. Я сказала, что можно.

Убрала со стола бумаги, достала чашки. Купила то, что обычно брала к чаю для гостей, приготовила ужин. Не собиралась показывать подруге какую-то новую правильную жизнь. Хотела провести обычный вечер.

Когда она вошла, я уже радовалась её голосу в прихожей.

Наташа принесла клубнику. Мы вымыли ягоды, поставили на стол. Она рассказывала про сына, я слушала. Через полчаса взяла со своей тарелки печенье.

— О, сегодня разрешили? — спросила подруга.

Я положила печенье обратно. Потом взяла снова и откусила. Не хотела, чтобы даже сейчас её слова решали за меня.

— Наташ, мы же говорили.

— Да что ты в каждом слове ищешь?

Внутри всё сжалось. Привычно захотелось отшутиться, сказать, что ладно, забудем. Но тогда придётся опять сидеть напротив и ждать следующей реплики.

Я отставила чашку.

— На сегодня хватит. Я хочу закончить встречу.

Она посмотрела так, будто я велела ей выйти посреди ужина без всякой причины.

— Ты меня выгоняешь?

— Я тебя пригласила, потому что ты мне дорога. Но я не хочу весь вечер объяснять одно и то же.

Наташа встала. Я не стала собирать ей сумку или подталкивать к двери. Она сама надела куртку, долго искала ключи, хотя они лежали в наружном кармане.

На пороге сказала, что не ожидала от меня такого.

Я ответила, что мне тоже жаль.

После её ухода Алексей вышел из комнаты. Мы не назначали его судьёй: он был дома, занимался своим, слышал, как закрылась дверь.

— Ушла?

Я кивнула.

Он спросил, хочу ли поговорить. Я сказала, что пока нет. Нужно было самой побыть с тем, что я сделала, не получать немедленного подтверждения, что всё правильно.

В ту ночь почти не спала. Вспоминала хорошее. Как Наташа однажды приехала ко мне в дождь с сумкой мокрых продуктов. Как смеялась над моей первой короткой стрижкой, потом помогала уложить волосы перед важной встречей. Как мы отвозили её сына учиться, возвращались вдвоём, молчали, а потом внезапно захотели есть.

Неужели всё это можно испортить несколькими фразами?

За эти годы мы не раз ссорились. Однажды я вернула слишком поздно её большую сумку, а она как раз собиралась уезжать. Я сказала: «Взяла бы другую». Наташа ответила, что другой подходящей нет, именно поэтому она просила заранее. Мне тогда пришлось приехать и привезти сумку, а не ждать, когда она поймёт, как я была занята.

Другой раз она забыла позвонить, что не приедет. Я просидела дома весь вечер. Сказала, что больше так ждать не стану. Наташа сначала обиделась, потом всё-таки начала предупреждать.

Никто из нас после этих случаев не перестал быть подругой. Мы просто узнали, что другому неприятно. Я держалась за это воспоминание: не обязательно сейчас выбирать между вечной благодарностью за хорошее и полным забвением всего, что было.

Потом я вспоминала, как откусила печенье и почувствовала облегчение, будто отстояла маленький кусок собственной жизни. Мне не хотелось так чувствовать себя с подругой.

Через два дня позвонила Вера. Спросила про краску: ей тоже нужно было кое-что обновить. Я рассказала, где ошиблась, посоветовала сначала посмотреть выбранный цвет при дневном свете у неё дома. Не стала пересказывать ссору с Наташей.

Вера под конец сказала, что жалела о той субботе. Поняла, что я расстроилась, не знала, как вмешаться.

— Ты вернула разговор к балкону, — ответила я. — Мне это помогло.

Я не просила её выбрать сторону. Не хотела, чтобы теперь при каждой встрече наши тарелки охраняли другие люди.

Наташа написала через неделю: «Я не хотела тебя обидеть».

Я ответила, что понимаю, но слова всё равно обижали.

Дальше долго ничего не было. Я не знала, что она решит. Могла позвонить ещё раз, смягчить сказанное, позвать на ужин и попробовать начать заново, как будто мы не дошли до порога. Очень хотелось. Не сделала.

В субботу пошла на рынок. Выбрала рассаду для балкона, долго разговаривала с продавщицей о цвете листьев. Наташу увидела у выхода, возле прилавка с зеленью.

Дома меня ждали инструменты, которые я собиралась убрать после покраски. За день до этого наконец закончила свой несчастный угол. Сначала хотела сфотографировать и отправить Наташе, как делала всегда. Потом решила пока не отправлять. Не назло. Не знала, готова ли сразу снова читать ответ и пытаться угадать в нём что-нибудь про себя.

Она тоже меня заметила.

Я поздоровалась. Она ответила, подождала, пока я уберу сдачу.

— Можно с тобой пройти?

— Можно.

Мы шли к остановке. Я несла лёгкий ящик, она пакет, из которого торчал укроп. Подруга спросила, закончила ли я красить балкон. Я сказала, что накануне наконец добралась до угла за шкафчиком. Всё готово.

Потом остановились у скамейки. Наташа попросила посидеть немного.

Я поставила рассаду рядом, оставив проход.

— Я боялась, что у тебя теперь будет другая компания, — сказала она. — Где я лишняя.

Я смотрела на её руки, крепко сжатые на ручках пакета.

— Ты разве из-за моей одежды со мной дружила?

— Нет.

Она помолчала.

— Мне с собой не очень хорошо. А рядом с тобой стало заметнее.

Я не знала, что ответить. Сказать, что она прекрасно выглядит, значило снова начать тот же разговор, только с другой стороны. Доказывать, что я ничуть не лучше, тоже не хотелось.

— Я не собираюсь тебя сравнивать, — сказала я.

Наташа кивнула, но я не поняла, поверила ли.

— Я думала, мы всё равно свои, — сказала она.

— Мы свои. Но мне не нравится, когда меня проверяют за едой.

Она посмотрела на ящик с рассадой, потом на пакет у своих ног.

— Я услышала. Правда.

Мне захотелось сразу обнять её и сказать, что теперь всё хорошо. Не стала торопиться. Можно было услышать сегодня, а понять, что это изменит, уже при следующей встрече.

Потом Наташа спросила, можно ли как-нибудь снова увидеться. Я ответила: можно. Не сразу у меня дома на весь вечер. Давай сначала просто погуляем.

Она согласилась. Не спросила, сколько мне теперь положено ходить.

Мы договорились на следующую среду после работы. У остановки разошлись. Я доехала домой, поставила рассаду на балкон, позвонила Алексею, чтобы по дороге купил землю.

Среда была тёплая. Наташа пришла вовремя, мы пошли по знакомой улице. Сначала разговор не клеился. Обе слишком старались говорить правильно, потом она рассказала про сломавшуюся ручку у новой кастрюли, и я засмеялась: у меня когда-то была такая же.

Не всё стало как прежде. Я ещё прислушивалась к её словам. Она иногда замолкала там, где раньше немедленно шутила.

Возле кафе Наташа спросила, не хочу ли я кофе.

Я захотела.

Мы сели у открытого окна. Я заказала себе то, что выбрала сама. Подруга попросила принести меню и стала рассказывать, как они с сыном собирали новый стеллаж.

Я слушала.

Потом Наташа спросила, чем закончилась история с третьей банкой краски. Я наконец рассказала.

Первую мы с Алексеем выбрали по образцу, вторую я купила без него, потому что первая показалась слишком тёмной. Третью решила взять посветлее. Муж открыл все три, посмотрел на мои пробные мазки и сказал, что с его точки зрения теперь на балконе три совершенно одинаковых пятна.

Я обиделась, заставила встать ближе. Потом дальше. Потом отвела к двери. Алексей послушно менял место и всюду говорил одно и то же. Вечером пришла соседка, увидела стену и спросила, зачем мы три раза красим один участок.

Наташа засмеялась. Спросила, какой всё-таки оставила. Я сказала, что первый. Оказалось, когда перестала разглядывать его вплотную, он мне понравился.

Потом Наташа всерьёз заговорила про сына. Он собирался менять работу, накануне ходил на собеседование. Я спросила, что ему предложили. Помнила его ещё маленьким, потом мы вместе с Наташей провожали его учиться. Не хотелось пропустить что-то важное про него.

Я могла слушать и иногда молчать. Больше не казалось, что каждую паузу нужно заполнять весельем, чтобы доказать: прежняя Ира никуда не делась.

Про нашу еду в тот вечер мы ничего друг другу не объясняли.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий