Галина ждала поддержки от лучшей подруги. Оля примчалась с вином и тёплыми словами. А потом протянула телефон, чтобы показать смешное видео, и на экране мелькнуло совсем другое.
Галина стояла у окна и считала фонари. Их было девять на этой стороне улицы, и три не горели. Она знала это точно, потому что считала каждый вечер уже вторую неделю, с тех пор как Костя стал задерживаться на работе.
Телефон на столе молчал. Она не ждала звонка. Просто привыкла, что он лежит экраном вниз, как положено вещи, которой нельзя доверять.
Оля позвонила в дверь без предупреждения. Так она делала всегда: не писала, не спрашивала, удобно ли. Просто появлялась. В руках пакет из «Пятёрочки», в пакете бутылка вина и сыр в нарезке.
— Ты чего дверь так долго открываешь? Я уже решила, что ты в ванной утопилась.
— Я считала фонари.
— Что?
— Ничего. Заходи.
Оля скинула ботинки прямо у порога, не развязывая шнурков. Левый упал набок. Она прошла на кухню так, будто жила здесь: открыла верхний шкаф, достала бокалы, нашла штопор в третьем ящике слева.
Галина села на табуретку и подтянула колени к груди. Табуретка была старая, с трещиной на сиденье, и Костя каждый месяц обещал заменить. Три года обещал.
— Рассказывай, подруга моя дорогая. Что он опять натворил?
— А кто сказал, что натворил?
Оля посмотрела на неё поверх бокала. Глаза у неё были зелёные, с коричневыми крапинками у зрачка, и когда она так смотрела, врать было бесполезно.
— У тебя нос красный. И глаза. И вообще ты в пижаме в семь вечера. Не надо мне тут.
Галина потёрла переносицу. Нос действительно был красный, она видела в зеркале утром и решила больше не смотреть.
— Костя задерживается. Каждый день. Приходит в одиннадцать, от него пахнет не его одеколоном.
— А каким?
— Не знаю. Сладким чем-то. Вроде ванили.
— Может, коллега духи разлила.
— Может.
Обе замолчали. Вино было кислым, из тех, что стоят на нижней полке, ближе к кассе. Галина пила маленькими глотками, ощущая, как язык немеет от терпкости.
Оля появилась в её жизни четырнадцать лет назад, на первом курсе педагогического. Она тогда сидела в столовой и ела котлету руками, потому что вилки кончились. Галина подсела напротив и молча протянула свою. Оля взяла, не поблагодарив. И с тех пор они не расставались.
Они были из разных миров. Галина выросла в Серпухове, в панельной трёшке с бабушкой, которая солила огурцы в трёхлитровых банках и ставила их рядами в кладовке. Оля выросла в Москве, на Соколе, в квартире с паркетом и роялем, на котором никто не играл.
Но что-то их держало вместе. Может, привычка. Может, то, что Оля умела говорить прямо, когда все вокруг мялись. А Галина умела слушать так, что человеку становилось легче, даже если она не произнесла ни слова.
Костю Оля не любила. Не говорила этого вслух, но Галина чувствовала. По тому, как подруга здоровалась с ним: коротко, не глядя в глаза, как будто экономила на нём каждый звук.
— Он нормальный мужик, просто скучный, — сказала Оля однажды, два года назад, когда они сидели в парке и ели мороженое.
— Он не скучный.
— Ладно. Он предсказуемый.
Галина тогда промолчала, потому что Оля была права. Костя был предсказуемый, как расписание электрички: утром уехал, вечером приехал, по субботам магазин, по воскресеньям диван. И в этой предсказуемости была своя надёжность, которую Галина ценила.
А потом предсказуемость сломалась.
Первый раз он задержался три недели назад. Позвонил в восемь, сказал: совещание затянулось, буду к десяти. Она не удивилась. Совещания бывают.
Второй раз не позвонил. Пришёл в половине двенадцатого, тихо разулся в прихожей и лёг на диван в гостиной. Она слышала, как скрипнули пружины. Не вышла.
Третий раз она почувствовала запах. Он стоял в дверях, расстёгивая куртку, и от него пахло чем-то цветочным, тёплым, совершенно чужим. Она стояла в двух шагах и дышала через рот, чтобы не втянуть этот запах глубже.
— Устал как собака, — сказал он и прошёл в ванную.
Она стояла в коридоре ещё минуту. Потом пошла на кухню и включила воду. Мыть было нечего, но звук воды помогал.
С тех пор фонари. Девять штук. Три не горят. Каждый вечер.
— Слушай, а ты с ним разговаривала? Прямо спрашивала? — Оля отломила кусок сыра и положила в рот.
— Спрашивала.
— И что?
— Сказал, что на работе завал. Новый проект, сроки горят, клиенты нервничают.
— Ты поверила?
— Я хотела поверить.
Оля кивнула. Она умела кивать так, что в этом кивке было всё: и сочувствие, и понимание, и лёгкое раздражение на мужчин вообще.
— Знаешь, что я тебе скажу. Не спрашивай. Проверяй.
— Я не буду лазить в его телефон.
— А я и не говорю про телефон. Посмотри на него. На руки, на лицо. Люди, которые врут, меняются физически. Начинают по-другому держать голову.
Галина посмотрела на свои руки. Пальцы обхватили бокал так плотно, что побелели костяшки. Она разжала их, по одному, как будто раскручивала что-то заржавевшее.
— А если я найду?
— Что?
— Доказательства.
— Тогда ты будешь знать. И это лучше, чем гадать.
Галина не была уверена, что знать лучше. Знание, оно как кипяток: пока в чайнике, терпимо. А если выльется, обожжёт.
Костя вернулся в десять. Она слышала, как поворачивается ключ в замке, как он ставит ботинки ровно, носками к двери. Всегда так ставил. Это была одна из тех привычек, которые сначала умиляют, потом не замечаешь, а потом раздражают.
Оля уже ушла. Бутылка стояла пустая на столе, бокалы Галина вымыла и перевернула на полотенце.
— Привет, — сказал он из прихожей.
— Привет.
— Оля была?
— Откуда знаешь?
— Её ботинки наследили. Она всегда грязь несёт.
Галина посмотрела на пол. Действительно, у порога были следы, мелкие, рельефные, от Олиных ботинок на тракторной подошве.
— Я вытру.
— Не надо. Я сам.
Он взял тряпку из-под раковины, присел на корточки и стал протирать пол. Она стояла над ним и смотрела на его затылок. Волосы на макушке поредели за последний год. Ему было тридцать восемь, и он начал лысеть, и она знала, что он переживает, хотя никогда об этом не говорил.
Запаха не было. Или она не почувствовала. Или привыкла.
— Есть будешь?
— Нет, на работе перекусил.
— Что ел?
— Бутерброды. Маша принесла.
Маша. Секретарша. Пятьдесят два года, двое внуков, коллекция фиалок на подоконнике в приёмной. Галина видела её на корпоративе. Маша не пахнет ванилью.
— Ладно. Я спать.
— Я попозже приду. Почту разберу.
Он ушёл в комнату, она осталась на кухне. Открыла окно. Воздух был холодным, февральским, с привкусом бензина и мокрого снега. Девять фонарей. Три не горят.
На следующий день Галина сделала то, что обещала себе не делать. Она проверила его телефон.
Костя был в душе. Телефон лежал на тумбочке, экраном вверх. Разблокировка по лицу, но он никогда не менял пин-код, и Галина знала его: год рождения дочери, 2019. Лиза, их Лиза, которая сейчас спала в соседней комнате, обняв плюшевого кота с оторванным ухом.
Пальцы дрожали. Она ввела код с первой попытки.
Сообщения. Рабочий чат. Мама. Банк. Спам от доставки.
Ничего.
Она проверила «Телеграм». Последние диалоги: коллега Витя, автосервис, чат с одноклассниками, который Костя читал раз в полгода.
Ничего.
Она проверила «Ватсап». Она сама, мама, Витя, группа «Двор». И всё.
Галина положила телефон обратно. Точно туда, где он лежал, тем же углом, тем же наклоном. Из ванной доносился шум воды. Она села на кровать и сжала руки между коленей, чтобы унять дрожь.
Может, она ошиблась. Может, запах был случайным. Может, кто-то в лифте стоял рядом, и одеколон перешёл на куртку. Так бывает.
А может, он просто умнее. Удалил. Вычистил. Знал, что она полезет.
Душ выключился. Она встала, вышла из спальни и пошла на кухню. Чайник.
Оля позвонила на третий день.
— Ну что?
— Ничего. Проверила телефон. Пусто.
— Хм.
— Что «хм»?
— Ничего. Просто «хм». Может, ты зря себя накручиваешь, Галь.
Галина прижала трубку к уху и почувствовала, как нагрелся пластик. На улице шёл снег, мокрый, тяжёлый. Лиза прилипла к окну и рисовала пальцем кружочки на запотевшем стекле.
— Я не накручиваю. Я чувствую.
— Ну слушай. Чувства, это не всегда факты. Иногда это просто тревога. Ты давно нормально спала?
— Позавчера.
— Вот. Поспи. Выпей валерьянки. Приму позвони, если совсем плохо. И перестань нюхать его куртку, ладно?
Галина рассмеялась. Тихо, через нос. Первый раз за эту неделю.
— Ладно.
— Я завтра заеду. Привезу пирог. Мать напекла, как обычно, на дивизию.
— Хорошо.
Она положила трубку. Лиза обернулась от окна.
— Мам, а тётя Оля приедет?
— Завтра.
— Ура. Она мне обещала наклейки. С котиками.
— Помню.
Лиза вернулась к окну. Кружочки расплывались, и она рисовала новые поверх старых.
Оля приехала на следующий день, как обещала. С пирогом в фольге и пакетом наклеек для Лизы. Пирог был с яблоками и корицей, и запах заполнил всю квартиру за минуту.
Лиза получила наклейки и ушла в свою комнату. Слышно было, как она разговаривает с плюшевым котом, объясняя ему, какая наклейка самая красивая.
— Рыжий кот. Потому что у него усы длинные.
Галина улыбнулась. Оля резала пирог и раскладывала по тарелкам. Нож был тупой, и она давила на него всем весом, наклоняясь вперёд.
— Ну как ты? Спала?
— Более-менее. Костя вчера пришёл в девять. Рано, для него.
— Вот видишь.
— И принёс цветы.
— Ого. Какие?
— Тюльпаны. Жёлтые.
Оля подняла бровь. У неё были густые, тёмные брови, почти сросшиеся на переносице, и когда она поднимала одну, лицо становилось асимметричным и немного комичным.
— Жёлтые тюльпаны, это к разлуке. Ты знала?
— Это суеверие.
— Может быть. А может, он тебе расставание пытается подарить в красивой обёртке.
— Оль.
— Ладно, ладно. Молчу.
Но молчать Оля не умела. Она замолкала на тридцать секунд, а потом начинала снова, с другого конца, как будто обходила крепость с тыла.
— А с Лизой он как?
— Нормально. Вчера читал ей сказку перед сном.
— Какую?
— Про Муми-троллей.
— Он вообще читает?
— Оля, прекрати.
— Я серьёзно. Мужик, который читает ребёнку на ночь, не обязательно плохой мужик. Может, он правда просто устаёт.
Галина отрезала кусок пирога. Яблоки были мягкие, почти прозрачные, и корица хрустела на зубах мелкими крупинками. Она жевала медленно, думая о том, что Оля, возможно, права. И что хуже всего, она хотела, чтобы Оля оказалась права.
Прошла неделя. Костя приходил вовремя. Запаха не было. Цветов больше не приносил, но однажды купил Лизе набор для рисования, большой, в деревянной коробке, с карандашами тридцати шести цветов. Лиза визжала от восторга и рисовала кота в шляпе, используя все тридцать шесть.
Галина перестала считать фонари. Или считала по привычке, но уже не записывала.
Всё как будто наладилось. Как будто кто-то повернул ручку настройки, и помехи ушли, и картинка стала чёткой.
А потом Оля приехала в субботу. Без предупреждения, как обычно. Костя был дома, сидел в гостиной и смотрел футбол. Лиза рисовала рядом с ним на полу.
— О, Оля. Привет.
— Привет, Кость.
Она сказала это, не глядя на него. Как всегда. Коротко, экономно.
Они ушли на кухню. Оля достала из сумки бутылку белого вина и лимон.
— С лимоном вкуснее. Нарежь тонко.
Галина взяла лимон. Кожура была пупырчатая, ярко-жёлтая, и когда нож прошёл через мякоть, брызги попали на руку. Кислый запах ударил в нос.
— Я хочу тебе кое-что показать, — сказала Оля и полезла в телефон.
— Что?
— Видео. Там кот падает в ванну. Ты умрёшь.
Оля листала экран. Галина резала лимон, не глядя на подругу. Нож стучал по доске ритмично, привычно.
— Подожди, где-то тут было… Я его в закладки сохраняла… Вот.
Оля протянула ей телефон. Галина вытерла руки о полотенце и взяла.
На экране был не кот.
На экране была переписка. «Ватсап». Контакт сверху: «Костя Г.»
Галина смотрела на экран. Буквы расплывались, потом собирались обратно. Она моргнула.
Последнее сообщение, отправленное Олей, было вчера, в 23:47: «Спокойной ночи, солнце. Скучаю.»
Ответ Кости, сегодня утром, в 7:12: «И я. Завтра увидимся?»
Оля: «Постараюсь. Галка дома будет?»
Костя: «Обычно по субботам уходит с Лизой на танцы к трём.»
Оля: «Ок. Тогда к четырём приеду.»
Галина держала телефон двумя руками. Пальцы были мокрые от лимона, и экран запотел в углах. Она чувствовала запах цитруса, острый, невыносимо яркий, и этот запах не совпадал ни с чем, что происходило внутри.
— Галь, ну что, смешной кот? — Оля потянулась к телефону.
И замерла.
Её рука повисла в воздухе. Зелёные глаза с коричневыми крапинками расширились. Рот приоткрылся, и Галина увидела, что у Оли чуть кривой нижний зуб слева. Она никогда раньше не замечала.
— Это… Подожди. Дай сюда.
— Нет.
— Галина, дай мне телефон.
— Нет.
Она отступила на шаг. Спиной к стене. Холодная плитка прошла через ткань футболки, и она вздрогнула.
Оля стояла посреди кухни с вытянутой рукой. Лимонные дольки лежали на доске, аккуратные, полупрозрачные.
Тишина длилась, наверное, секунд десять. Но Галине показалось, что внутри этих секунд уместилось всё: четырнадцать лет дружбы, вилка в столовой, бутылки дешёвого вина, ботинки на тракторной подошве у порога, наклейки с котиками для Лизы.
— Сколько? — спросила Галина.
— Что?
— Сколько времени.
Оля опустила руку. Сделала шаг к табуретке и села. Медленно, как будто ноги отказали.
— Четыре месяца.
Четыре месяца. Значит, с октября. С того октября, когда Оля приезжала помогать клеить обои в детской. Когда они втроём ели пиццу на полу, потому что стол был заставлен банками с краской. Когда Лиза уснула на матрасе в углу, а Оля и Костя мыли кисти на балконе, и Галина слышала их смех через стекло.
Смех. Вот что это был за смех. Лёгкий. Незнакомый.
— Ты приходила меня утешать, — сказала Галина. Голос был ровный, она сама удивилась.
— Я приходила к тебе.
— Ты приходила проверить, что я не знаю.
— Нет. Галь, нет.
— Ты спрашивала, проверяла ли я его телефон. Ты хотела знать, насколько я близко.
— Я хотела, чтобы тебе стало легче.
— Мне стало легче. На одну неделю. Пока ты говорила, что я себя накручиваю.
Оля закрыла лицо руками. Ногти у неё были короткие, без лака, обкусанные по краям. Галина знала эту привычку: Оля грызла ногти, когда нервничала. Грызла с первого курса.
— Я не хотела, чтобы так.
— Как?
— Так. Всё вместе. Я не планировала. Это просто случилось.
Галина поставила телефон на стол. Экраном вниз. Как она ставила свой.
— «Просто случилось» четыре месяца подряд.
Оля молчала. В гостиной кричал комментатор, и Галина подумала, что Костя сейчас сидит на диване, не подозревая, что мир за стеной только что треснул по всей длине.
Или подозревая. Он ведь знал, что Оля здесь.
— Он знает, что ты сейчас тут? — спросила Галина.
— Да.
— И вы что, переписываетесь, пока я режу лимон?
— Нет. Я… Я правда хотела показать тебе кота.
Галина посмотрела на доску с лимоном, на нож, на полотенце, на бокалы, которые она не успела достать. Всё было таким обычным. Таким субботним. И от этой обычности тошнило больше всего.
— Уходи, — сказала она.
— Галь.
— Уходи. Пожалуйста.
Оля встала. Взяла телефон со стола. Их пальцы не соприкоснулись.
— Мне нужно тебе объяснить.
— Не нужно.
— Я не могу уйти и оставить тебя так.
— Ты меня оставила четыре месяца назад. Просто я не знала.
Оля стояла в дверях кухни. За её спиной, в коридоре, висела детская куртка Лизы, розовая, с нашивкой единорога. Оля подарила эту куртку на день рождения в ноябре. Месяц после начала.
— Я принесу твои вещи.
— Какие вещи?
— Наклейки остались. Лизе.
Оля покачала головой.
— Оставь. Это для неё.
Она обулась в прихожей. Шнурки так и не были завязаны. Левый ботинок снова упал набок, и Оля подняла его молча.
Дверь закрылась тихо. Без хлопка.
Галина стояла на кухне и слушала, как лифт едет вниз. Шестой этаж, пятый, четвёртый. Потом тишина.
На столе лежал лимон. Половина нарезана, половина целая. Она взяла целую половину и сжала в кулаке. Сок потёк между пальцев, прозрачный, едкий. Защипало заусенец на указательном пальце.
Костя появился в дверях кухни через минуту.
— Оля ушла? Быстро сегодня.
— Да.
— Вы поссорились?
Она повернулась к нему. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, в домашних штанах и старой футболке с надписью «Сочи-2018». Футболка была с дыркой под мышкой, и он знал об этом, но не выбрасывал.
Она посмотрела на его лицо. Знакомые морщины вокруг глаз. Чуть опущенные уголки рта. Родинка под левым ухом, маленькая, плоская.
Четырнадцать лет она знала Олю. Двенадцать лет она была с Костей. И те, и те знали, где она хранит штопор. Где стоит чайник. Какую музыку она включает, когда грустно.
— Костя.
— Что?
— Я видела переписку.
Он не двинулся. Не побледнел. Не отвёл глаза. Просто стоял и смотрел на неё, и в этом взгляде Галина увидела то, чего боялась больше всего: не страх, не стыд, а облегчение.
Он выдохнул. Медленно, долго, как будто держал воздух внутри очень давно.
— Какую переписку?
— С Олей.
— Как ты…
— Она сама показала. Случайно.
Он провёл рукой по лицу. От лба к подбородку. И сел на пол, прямо у дверного косяка, согнув колени.
— Я не знаю, что сказать.
— Тогда не говори.
Он молчал. Она молчала. В детской Лиза разговаривала с плюшевым котом.
— Рыжий, ты самый красивый. Но если ты будешь плохо себя вести, я отдам тебя Барсику.
Галина села на табуретку. Ту самую, с трещиной.
— Четыре месяца, — сказала она.
— Да.
— С октября.
— Да.
— Когда обои клеили.
— Не тогда. Раньше. За неделю до.
Значит, он клеил обои в детской для их дочери, уже будучи с её подругой. И Оля помогала. И они смеялись на балконе, моя кисти.
— Ты поэтому стал задерживаться.
— Да.
— Ваниль, это её духи.
— Да.
— А когда я проверяла твой телефон, ты уже всё стёр.
— Я не стирал. У меня второй телефон. Рабочий.
Рабочий телефон. Тот серый кнопочный аппарат, который лежал в бардачке машины. Она видела его сто раз и ни разу не придала значения.
— Ты всё продумал.
— Нет. Я ничего не продумывал. Оно само…
— Не говори мне «оно само». Четыре месяца это не «само». Это каждый день ты выбирал.
Он молчал. Его затылок был в полуметре от её колена. Она видела поредевшие волосы, розовую кожу под ними, маленький шрам от детской ветрянки.
— Ты её любишь? — спросила она.
Вопрос вышел спокойным. Как будто она спрашивала, будет ли он ужинать.
— Я не знаю.
— Ты не знаешь.
— Мне с ней легко. Не так, как с тобой.
Галина сглотнула. Горло сжалось, и она закашлялась. Встала, налила воды из-под крана, выпила. Вода была холодная, железистая, с привкусом трубы.
— «Не так, как со мной» это как?
— Ты всё время ждёшь чего-то. Я это чувствую. Каждый вечер. Ты стоишь у окна и ждёшь, и мне хочется быть тем, кого ты ждёшь, но я не могу.
— Я жду тебя.
— Я знаю. И от этого хуже.
Она поставила стакан в раковину. Он звякнул о край. Тихо, почти неслышно.
Она думала, что заплачет. Что будет кричать, бить посуду, собирать его вещи в мешки для мусора, как в кино. Что позвонит маме, сестре, кому-нибудь.
Но она не заплакала. И не закричала. Она стояла у раковины и смотрела на стакан, который качнулся и замер.
— Уходи на диван, — сказала она.
— Гал…
— На диван. Сегодня на диване. Завтра поговорим.
Он поднялся с пола. Колени хрустнули. Он прошёл мимо неё, не коснувшись, и ушёл в гостиную.
Она осталась одна.
Лимон лежал на столе. Нож на доске. Бутылка белого вина, которую принесла Оля, стояла неоткрытая.
Галина взяла бутылку и поставила в холодильник. Не потому что собиралась пить. Просто нужно было куда-то деть руки.
А потом она достала телефон и набрала номер.
Сестра ответила на третьем гудке.
— Таня, это я.
— Галь? Ты чего так поздно? Всё нормально?
— Нет. Не нормально. Можно я к тебе завтра приеду? С Лизой.
— Конечно. Что случилось?
— Завтра расскажу.
— Ладно. Приезжай. Я оладьи сделаю.
— Хорошо.
Она положила трубку и прижала её к груди. Пластик был тёплый.
В детской было тихо. Лиза уснула на полу, рядом с рисунком кота в шляпе. Рот приоткрыт, рука лежит поверх набора карандашей. Тридцать шесть цветов. Деревянная коробка.
Галина подняла дочь на руки. Лиза была тяжёлая, почти двадцать килограммов, и Галина почувствовала, как напряглась поясница. Уложила в кровать. Накрыла одеялом. Плюшевый кот уже был там, ждал.
Она стояла над кроваткой и слушала дыхание. Ровное, лёгкое, совершенно безмятежное.
Человек, который спит так спокойно, не знает, что утром мир будет другим.
Галина вышла из детской. В гостиной Костя лежал на диване. Телевизор был выключен. Глаза закрыты, но он не спал: она видела по рукам. Пальцы сжимали край пледа.
Она прошла мимо. В спальню. Легла поверх покрывала, не раздеваясь. Потолок был белый, с маленькой трещиной в углу, которую Костя обещал заделать.
Три года обещал.
Она закрыла глаза.
Девять фонарей. Три не горят.
Но она больше не считала.
Утром она проснулась раньше всех. Пять сорок. За окном было серо, предрассветно, и снег шёл мелкий, сухой, как пыль.
Она встала, оделась, заварила чай. Обычный, чёрный, без ничего. Стояла у окна, держала кружку двумя руками и смотрела, как фонари гаснут один за другим.
Шесть, пять, четыре…
Три и так не горели.
Костя появился в дверях в семь. Помятый, невыспавшийся. Красные глаза.
— Ты рано.
— Мы с Лизой уезжаем к Тане. Сегодня.
— Надолго?
— Не знаю.
Он кивнул. Сел за стол. Она поставила перед ним кружку с чаем. Не его кружку, не ту синюю, к которой он привык. Другую. Белую, гостевую.
Он посмотрел на неё. На кружку. Опять на неё.
— Гал.
— Что?
— Прости.
Она не ответила. Потому что это слово сейчас ничего не весило. Как купюра из «Монополии»: похожа на настоящую, но купить на неё нельзя ничего.
Она пошла будить Лизу.
Лиза не хотела просыпаться. Она натянула одеяло на голову и мычала что-то про котов.
— Лиз, мы едем к тёте Тане.
— Зачем?
— В гости. Она оладьи обещала.
— С вареньем?
— Спросим.
Лиза высунула нос из-под одеяла. Нос был маленький, курносый, как у Кости. И глаза были его: серые, с тёмной каймой вокруг радужки.
— А папа?
— Папа дома останется. У него дела.
— Ладно.
Она села в кровати и начала натягивать носок. Один, полосатый, с дыркой на большом пальце. Второй не нашёлся, и они потратили три минуты на поиски. Обнаружился под кроватью, рядом с плюшевым котом.
— Кот поехал.
— Кот всегда едет.
Галина собрала рюкзак. Лизина пижама, запасные колготки, зубная щётка, книжка про Муми-троллей, которую они читали на ночь. И набор карандашей. Тридцать шесть цветов. Лиза не отдаст.
В коридоре она надела Лизе розовую куртку с единорогом. Застегнула молнию до подбородка. Поправила шапку.
— Мам, а мы вернёмся?
Галина присела перед ней на корточки. Взяла за руки. Пальчики были тёплые, чуть влажные.
— Вернёмся.
— Когда?
— Скоро.
Лиза кивнула и побежала к двери.
Галина выпрямилась. В зеркале прихожей она увидела своё лицо: тёмные круги, сухие губы, волосы собраны в хвост кое-как. Тридцать пять лет. Выглядела на сорок. Или на двадцать. Она не могла разобрать.
Костя стоял в конце коридора. Молча.
Она надела ботинки. Застегнула куртку. Взяла рюкзак и ключи.
Олин след на полу у порога всё ещё был виден: мелкий, рельефный, от тракторной подошвы. Никто не вытер.
Галина открыла дверь. Лиза выбежала первой.
Она обернулась. Посмотрела на Костю. На коридор. На ботинки у стены, которые он всегда ставил ровно, носками к двери.
— Я позвоню, — сказала она.
И вышла.
Дверь закрылась. Тихо.
В лифте пахло чьими-то духами. Сладкими. Вроде ванили.
Лиза нажала кнопку первого этажа и прижалась к маминому бедру.
Галина стояла, держа рюкзак на одном плече, и смотрела, как мигают цифры: шесть, пять, четыре, три, два, один.
Двери открылись.
На улице было светло. Фонари погасли. Все девять.
