Галина исправно вносила платежи по его кредиту, экономила на себе, отказывала дочери в кружках. А Виталий давно жил в другой квартире, с другой женщиной. Правда вскрылась случайно, через чек из цветочного магазина.
Квитанция лежала на холодильнике, придавленная магнитом с надписью «Анапа 2023». Галина каждый месяц брала её оттуда, садилась за стол, открывала приложение банка и переводила двадцать одну тысячу четыреста рублей. Потом ставила магнит обратно и шла варить макароны.
Виталий уехал в командировку в марте. Так он сказал. Позвонил вечером, когда Полинка уже спала, и голос у него был такой, будто он стоит в аэропорту: гулкий, далёкий, чужой.
— Галь, я тут задержусь. Может, на месяц. Проект большой.
— Хорошо, — она держала телефон плечом, потому что руки были в тесте. — Деньги переведёшь?
— Конечно. Только кредит сама оплати, ладно? Мне тут со счетами сложно будет.
Она не спросила, почему сложно. Не спросила, что за проект. Промолчала, как привыкла молчать за восемь лет, и сказала «ладно». Тесто под пальцами было липким и холодным.
Первый платёж она внесла четырнадцатого марта. Кредит Виталий взял на машину, серебристый Солярис, который стоял во дворе и которым она не пользовалась. У неё не было прав. Но машина была нужна ему для работы, и она не возражала, когда он оформлял.
Двадцать одна тысяча четыреста. Из сорока трёх, что она получала в детском саду. Половина зарплаты. Полинке было шесть, и она хотела на танцы. Три тысячи в месяц. Галина сказала: подожди до осени, папа вернётся, и мы запишем тебя.
Полинка кивнула. Она вообще была тихая, в мать. Кивала и шла рисовать.
Апрель прошёл так же. Виталий звонил раз в неделю, коротко, будто по таймеру. Всегда вечером, всегда когда Полинка спала. Голос бодрый, но слова пустые: «Нормально, работаем, скоро закончим». Ни одного вопроса про дочь. Галина замечала это, но объясняла себе: устаёт, часовые пояса, мужчины вообще так.
Она экономила. Убрала из рациона мясо, готовила супы на куриных спинках. Полинка не жаловалась. Ела всё. Только один раз спросила:
— Мам, а почему у нас больше нет сыра?
— Сыр подорожал, зай.
— А-а.
И всё. И пошла рисовать.
Галина стояла у плиты и смотрела, как закипает вода. Пальцы сжимали ручку ковша так, что побелели костяшки. Двадцать одна тысяча четыреста. Каждый месяц. Без пропусков.
В мае позвонила Зоя Павловна, его мать. Галина не любила эти звонки. Свекровь говорила громко, категорично и всегда начинала с претензии.
— Галина, ты Виталию звонишь вообще?
— Звоню. А что?
— Он мне не отвечает вторую неделю. Я волнуюсь.
— Он в командировке, Зоя Павловна. Проект большой, связь плохая.
— Какой проект? Он же на стройке работает, какие у них проекты.
Галина промолчала. Ей нечего было ответить. Виталий работал прорабом на стройке в Подольске, и командировки у них бывали, но обычно на неделю. Не на два месяца.
— Ты бы проверила, Галина. Мужики, они такие.
Свекровь положила трубку. А Галина сидела на табурете в коридоре, где обои отклеились у плинтуса, и слушала, как в ванной капает кран. Кап. Кап. Кап.
Проверить. А как? Она набрала его номер. Три гудка. Четыре.
— Алё, — голос сонный, хотя в Москве был час дня.
— Витя, ты где сейчас?
— На объекте. Что случилось?
— Твоя мама звонила. Волнуется.
— Я ей перезвоню. Всё, Галь, мне некогда.
Он сбросил. Она посмотрела на экран телефона: тридцать восемь секунд. Их разговор длился тридцать восемь секунд. И за эти тридцать восемь секунд он ни разу не спросил: как вы? Как Полинка?
Но она опять объяснила себе: устал, занят. Мужчины так.
Июнь. Четвёртый платёж.
Галина сидела в приложении банка и смотрела на историю переводов. Март, апрель, май, июнь. Четыре раза по двадцать одну тысячу четыреста. Восемьдесят пять тысяч шестьсот. Это была её зарплата за два месяца.
Она закрыла приложение и открыла контакт Виталия в мессенджере. Последнее сообщение от него: смайлик. Большой палец вверх. В ответ на её фотографию Полинки в новом платье, которое Галина сшила сама из старой занавески, потому что на новое платье денег не было.
Большой палец вверх.
Она увеличила его аватарку. Фото было новое, она раньше его не видела. Виталий в белой рубашке, загорелый, на фоне чего-то яркого. Она вгляделась. Ресторан. Красные стены, свечи. И на краю кадра, если присмотреться, женская рука с бордовым маникюром лежала на столе рядом с его локтем.
Галина увеличила ещё. Рука была тонкая, с кольцом на указательном пальце. Не обручальным. С камнем.
Она положила телефон экраном вниз. Посидела минуту. Две. Подняла, посмотрела снова. Рука никуда не делась.
Но она не позвонила. Не написала. Она закрыла мессенджер, взяла со стола список покупок и пошла в магазин. Куриные спинки. Картошка. Лук. Подсолнечное масло.
В магазине пахло хлебом и чем-то рыбным. Галина стояла у полки с крупами, держала пакет гречки и не могла вспомнить, есть ли дома гречка или нет. В голове крутилась рука с бордовым маникюром. Тонкие пальцы. Камень на кольце. Красные стены ресторана.
Она купила гречку. Дома обнаружила: полпакета ещё стоит в шкафу.
Полинка заканчивала подготовительную группу. В июле был выпускной, и воспитательница Ольга Ивановна попросила родителей сдать по полторы тысячи на праздник: шарики, торт, подарки детям.
Полторы тысячи. Галина пересчитала деньги на карте. До платежа по кредиту оставалось девять дней. На карте было двадцать четыре тысячи. Минус кредит, минус коммуналка, минус продукты. Полторы тысячи на выпускной. Не влезало.
Она написала Виталию: «Витя, Полинке на выпускной нужно 1500. Можешь перевести?»
Ответ пришёл через четыре часа: «Сейчас не могу, в следующем месяце закрою».
Она посмотрела на это сообщение. Перечитала. «В следующем месяце». Когда выпускной через неделю.
Вечером позвонила маме в Рязань.
— Мам, можешь полторы тысячи перевести?
— Галь, а Виталий что?
— Он в командировке. Сейчас со счетами сложно.
— Переведу. Но ты мне объясни, что за командировка такая, что мужик семью содержать не может.
Галина сказала «спасибо» и положила трубку. А потом пошла в ванную, включила воду и стояла так минут пять, пока Полинка не постучала:
— Мам, ты там?
— Да, зай. Выхожу.
Она вытерла лицо полотенцем. Полотенце было старое, с протёртым краем, и пахло сыростью. Надо бы новое купить. Но это потом. Потом.
Август, сентябрь. Пятый платёж, шестой. Виталий звонил всё реже. Раз в две недели. Голос менялся: не гулкий, как из аэропорта, а домашний, расслабленный. Иногда на фоне бубнил телевизор. Один раз она услышала женский смех, короткий, и Виталий быстро перешёл в другую комнату.
— Это кто? — спросила она.
— Телек. Камеди смотрю.
Она не стала спорить.
А Полинка пошла в первый класс. Галина купила ей форму, рюкзак, тетради, пенал. На всё ушло одиннадцать тысяч. Она сняла с кредитки. С той самой, которую завела «на всякий случай» три года назад и ни разу не трогала.
Теперь у неё было два кредита. Его и свой.
Сентябрь выдался дождливый. Галина ходила на работу в резиновых сапогах, потому что осенние ботинки протекали, а новые стоили четыре с половиной тысячи. Четыре с половиной. Она знала эту цифру, потому что трижды заходила в магазин, брала ботинки в руки, смотрела на подошву, нюхала кожу и ставила обратно.
Подошва пахла резиной и чем-то химическим, сладковатым.
Октябрь. Седьмой платёж.
Виталий не позвонил ни разу за три недели. Галина набрала сама. Абонент недоступен. Набрала ещё раз. Недоступен. Написала в мессенджере: «Витя, позвони, пожалуйста». Одна галочка. Сообщение не доставлено.
Она позвонила Зое Павловне.
— Зоя Павловна, вы с Виталием разговаривали?
— На прошлой неделе. Сказал, что всё хорошо, скоро приедет.
— Он вам перезвонил?
— Перезвонил, да. А что?
— Мне не отвечает.
Пауза. Длинная, тяжёлая. Галина слышала, как свекровь дышит в трубку.
— Галина. Ты точно ничего не знаешь?
— О чём?
— Ни о чём. Забудь. Я с ним поговорю.
Свекровь положила трубку. Галина стояла в коридоре, прижимая телефон к уху, хотя связь уже оборвалась. Обои у плинтуса отклеились ещё сильнее. Угол загнулся, и под ним было видно серую штукатурку.
Она знала. Где-то внутри, в том месте, которое не думает, а чувствует. Знала с июня, с аватарки. С бордового маникюра на чужой руке. Но знать и признать это разные вещи, и между ними можно прожить целое лето и половину осени.
В ноябре Полинка принесла из школы рисунок. Дом, дерево, три фигурки: большая, средняя и маленькая. Мама, папа, Полинка. Папа был нарисован отдельно, справа, и между ним и мамой с Полинкой была полоса, закрашенная синим.
— Это что, зай?
— Это река.
— Почему река между папой и нами?
— Потому что папа на другом берегу. Он же в командировке.
Галина аккуратно прикрепила рисунок на холодильник, рядом с квитанцией. Магнит «Анапа 2023» теперь держал и счёт, и синюю реку. Она погладила Полинку по голове, почувствовав под ладонью тёплый пробор, и сказала:
— Красивый рисунок.
А ночью, когда дочь уснула, Галина открыла ноутбук. Старый, медленный, с залипающей клавишей «н». Она зашла в социальную сеть Виталия, которую не открывала полгода.
Страница была обновлена. Новые фото. Виталий на шашлыках. Виталий на набережной. Виталий в парке, и рядом женщина: невысокая, тёмные волосы до плеч, в красной куртке. Она улыбалась. Он обнимал её за плечо.
Галина листала медленно. Фото за фото. Шашлыки, ресторан, набережная, чей-то день рождения. На каждом снимке она была рядом. Женщина в красной куртке. Или в чёрном платье. Или в джинсах и белой футболке. Но всегда рядом.
Под одним фото был комментарий: «Мои любимые ❤️». И ответ Виталия: «❤️❤️❤️».
Три сердечка. Ей он присылал большой палец вверх.
Ноутбук гудел, нагреваясь. Экран светил в темноту комнаты. Галина сидела, не двигаясь, минут десять. Может, пятнадцать. Она не считала. На кухне капал кран, и этот звук был единственным живым звуком в квартире, если не считать дыхания Полинки за стеной.
Потом она закрыла ноутбук. Легла. Одеяло было холодным. Она лежала на спине и смотрела в потолок, где от фонаря за окном дрожал жёлтый прямоугольник света.
Утром она встала в шесть, как всегда. Сварила кашу. Собрала Полинку в школу. Заплела косу, проверила, что в рюкзаке есть сменка. Поцеловала в макушку, которая пахла детским шампунем.
— Пока, мам.
— Пока, зай. После школы сразу домой.
Дверь закрылась. Галина осталась одна.
Она села за стол. Открыла приложение банка. Четырнадцатое ноября. День платежа. Двадцать одна тысяча четыреста. Палец завис над кнопкой «Оплатить».
Семь месяцев. Семь платежей. Сто сорок девять тысяч восемьсот рублей. Это были деньги, на которые Полинка могла ходить на танцы два года. На которые можно было купить ботинки, нормальное пальто и полотенца без протёртых краёв.
Она убрала палец. Закрыла приложение. Открыла контакты. Нашла номер Виталия.
Три гудка. Четыре. Пять.
— Алё. — Голос заспанный.
— Витя. Я всё знаю.
Пауза. Долгая. Она слышала его дыхание и где-то далеко, за его дыханием, звук чайника. Кто-то ставил чайник. Не она.
— Галь, ты о чём?
— О женщине в красной куртке. О ресторане. О трёх сердечках. Обо всём.
Он молчал. Секунду, две, пять. Потом выдохнул, и в этом выдохе было что-то, похожее на облегчение. Не стыд. Не раскаяние. Облегчение, что больше не надо врать.
— Галь, послушай…
— Нет. Ты послушай. Я семь месяцев плачу твой кредит. Ты это знаешь?
— Ну да, я же просил…
— Ты просил из командировки. А ты не в командировке. Ты живёшь с другой женщиной, и я плачу за твою машину, на которой ты возишь её на шашлыки.
Он снова замолчал. На этот раз надолго. Галина не торопила. Она стояла у окна и смотрела на двор: детская площадка, лавочка, серебристый Солярис, покрытый жёлтыми листьями. Машина стояла во дворе. Она всё это время стояла во дворе.
Он даже машину не забрал.
— Галь, я всё объясню.
— Не надо. Я звоню, чтобы сказать: я больше не плачу. И я подаю на развод.
— Подожди, давай поговорим нормально…
— Мы семь месяцев разговаривали нормально. Ты говорил «проект», я говорила «ладно». Всё. Хватит.
Она сбросила. Руки дрожали, и телефон чуть не выпал. Она положила его на подоконник, рядом с горшком алоэ, который тоже давно засох.
На следующий день она позвонила в банк. Разговор длился сорок минут. Консультант объяснял: кредит оформлен на Виталия Дмитриевича Храмова, она не созаёмщик, не поручитель. Она не обязана была платить ни рубля.
— Вообще? — переспросила Галина.
— Вообще. Это его обязательство.
— А если он не платит?
— Тогда банк обращается к нему. Не к вам.
Сорок минут. Она узнала за сорок минут то, что могла узнать в марте. Если бы спросила. Если бы не сказала «ладно».
Она сидела на табурете в коридоре, том самом, с отклеенными обоями, и считала в голове. Сто сорок девять тысяч восемьсот. Семь месяцев. Половина каждой зарплаты. Куриные спинки вместо мяса. Гречка вместо всего. Полинка без танцев. Протёкшие ботинки. Кредитка, с которой она сняла на форму и рюкзак.
В горле стало тесно, как будто проглотила что-то твёрдое и угловатое. Она прижала ладони к лицу. Ладони были холодными. От них пахло мылом и чуть-чуть луком от вчерашнего супа.
Виталий приехал через три дня. Не один. С Зоей Павловной. Свекровь вошла первой, в пуховике и с пакетом, в котором лежали яблоки. Красные, крупные. Их запах наполнил прихожую сразу, кисловатый и свежий.
— Галина, давай сядем поговорим.
— Садитесь.
Они сели на кухне. Виталий не смотрел ей в глаза. Сидел, уставившись в стол, ковыряя заусенец на большом пальце. Загорелый, в новой куртке. Куртка была коричневая, кожаная. Раньше у него таких не было.
— Витя, — Зоя Павловна повернулась к сыну. — Говори.
Он откашлялся.
— Галь, я виноват. Я должен был сказать раньше.
— Что именно?
— Ну… что у меня другая. Что я съехал. В марте ещё.
В марте. В марте, когда он сказал «командировка». В марте, когда она первый раз перевела двадцать одну тысячу четыреста.
— Ты съехал в марте. И попросил меня платить кредит.
— Я думал, временно. Думал, разберусь и всё решу.
— Что решишь, Витя? Ты восемь месяцев живёшь с другой. Ты ни разу не спросил, как Полинка. Ни разу.
Он поднял глаза. Быстро, на секунду. И снова опустил.
— Я переведу деньги. За кредит, за всё.
— Когда?
— На следующей неделе.
Зоя Павловна молчала. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на сына так, будто видела его впервые. Или будто видела в нём кого-то другого, кого знала давно, но надеялась не увидеть.
— Виталий, — сказала она тихо. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал?
— Мам, не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Ты попросил жену платить за машину, на которой катаешь любовницу. И ты считаешь, что «переведу на следующей неделе» это ответ?
Он встал. Стул скрипнул по линолеиму.
— Я не буду тут сидеть и слушать…
— Сядь, — Галина сказала это спокойно, но голос был такой, что он сел. — Сядь и послушай.
Она достала из ящика стола бумагу, сложенную вчетверо. Развернула. Положила перед ним.
— Это расчёт. Сто сорок девять тысяч восемьсот за семь платежей. Плюс одиннадцать тысяч, которые я сняла с кредитки на школьные вещи Полинке, потому что мне не хватало. Плюс проценты по моей кредитке. Итого сто шестьдесят четыре тысячи триста.
Виталий смотрел на бумагу. Цифры были написаны от руки, синей ручкой, аккуратным почерком.
— Галь, я не могу сразу столько…
— Можешь. Продай машину. Она всё равно стоит во дворе с марта.
Он открыл рот. Закрыл.
Зоя Павловна встала, подошла к раковине, налила воды в стакан. Выпила. Поставила стакан на край мойки. Руки у неё мелко дрожали.
— Виталий, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты продашь машину и отдашь деньги. Или я тебе больше не мать.
Тишина. Кран на кухне капнул. Один раз. Как точка.
Он ушёл через двадцать минут. Зоя Павловна осталась. Сидела на кухне, пока Галина заваривала чай. Пакетики, не заварка, потому что заварка кончилась на прошлой неделе.
— Галина, я знала.
Она не повернулась. Поставила чашку перед свекровью. Чашка была белая, с трещиной на ручке.
— Давно?
— С июля. Мне соседка его новая написала. По двору видела их вместе.
— И молчали.
— Думала, вернётся. Думала, перебесится.
Галина села напротив. Обе держали чашки двумя руками, одинаковым жестом, и обе смотрели в стол.
— Зоя Павловна. Я на вас не злюсь.
— Зря. Надо бы.
— Может быть. Но я устала злиться. На него хватило.
Свекровь кивнула. Потянулась к пакету, достала яблоко, положила перед Галиной.
— Поешь. Ты бледная.
Яблоко было тяжёлое, холодное от улицы. Красное, с жёлтым бочком. Галина взяла его, повертела в руках. Кожица была гладкая, плотная. Она надкусила. Сок потёк по подбородку, кислый и сладкий одновременно, и она поняла, что не ела с утра.
Декабрь был тяжёлым. Развод, документы, беготня по инстанциям. Виталий подписал всё без сопротивления. Алименты на Полинку назначили через суд: четверть от его дохода. Машину он выставил на продажу, но торговался отчаянно, и деньги Галина получила только в январе. Не всю сумму. Сто двадцать тысяч из ста шестидесяти четырёх.
Она могла бы потребовать остальное. Но не стала. Сорок четыре тысячи не стоили того, чтобы продолжать с ним разговаривать.
Полинку записали на танцы в январе. Три тысячи в месяц. Галина перевела деньги и стояла в коридоре студии, смотрела через стеклянную дверь, как дочь в чёрном купальнике пытается встать на полупальцы. Полинка улыбалась, и у неё не получалось, и она снова пробовала, и снова улыбалась.
Рядом стояла женщина в пуховике, тоже ждала ребёнка.
— Ваша? — кивнула на зал.
— Моя.
— Красиво двигается.
— Она давно хотела.
Женщина кивнула и отвернулась к телефону. А Галина продолжала смотреть. Музыка из зала была глухая, приглушённая дверью, но ритм пробивался: тум-тум, тум-тум. Как сердцебиение.
В феврале она купила ботинки. Те самые, за четыре с половиной тысячи. Кожаные, с толстой подошвой. Пришла в магазин, взяла с полки, примерила. Подошва пахла резиной и сладковатой химией, знакомый запах. Она улыбнулась.
— Беру, — сказала продавщице.
Шла домой в новых ботинках по февральскому снегу, и каждый шаг был другим. Не то чтобы легче. Просто другим.
Дома сняла их, поставила у двери аккуратно, носками к стене. Разделась. Включила свет на кухне. Открыла холодильник: курица, не спинки, целая. Картошка. Морковь. Сметана.
Она готовила ужин, и Полинка сидела за столом, рисовала. Новый рисунок: дом, дерево, две фигурки. Большая и маленькая. Никакой реки.
— Мам, смотри.
Галина подошла, наклонилась. Рисунок пах восковыми мелками, сладковатый, детский запах.
— Это мы?
— Это мы.
Она прикрепила рисунок на холодильник. Магнит «Анапа 2023» теперь держал новую картинку. Две фигурки, дом, дерево.
Квитанции на холодильнике больше не было.
Иногда по вечерам, когда Полинка засыпала, Галина садилась на кухне с чашкой чая и думала: как так вышло? Девять месяцев. Девять платежей, если считать последний, ноябрьский, который она всё-таки внесла, потому что побоялась просрочки до звонка в банк. Сто семьдесят одна тысяча двести рублей, отданных за чужую ложь.
Она не думала об этом с горечью. Горечь прошла где-то в декабре, между вторым и третьим визитом к юристу. Осталось другое. Не злость. Не обида. Что-то тише.
Она думала о том, как долго можно жить в слове «ладно». Как удобно оно ложится на язык и как много за ним прячется. Ладно, заплачу. Ладно, подожду. Ладно, не буду спрашивать.
Кран на кухне она починила сама. Посмотрела видео, купила прокладку за сорок рублей, заменила. Больше не капает.
А обои в коридоре так и не подклеила. Но не потому что не может. Просто руки пока не дошли.
