Галина жила тихо, пока соседка не протянула ей чужой телефон со словами: «Посмотри сама. Но потом сделай то, что я скажу». Одно нажатие изменило всё, что она знала о своём браке.
Галина стояла на лестничной площадке в тапках и с мусорным пакетом в руке, когда Рита вышла из своей квартиры. Не случайно вышла. Ждала.
— Зайди ко мне на минуту.
— Рит, я мусор выношу.
— Мусор подождёт.
В голосе было что-то, от чего Галина поставила пакет у стены и пошла за ней. Рита жила этажом ниже, в однушке с геранью на каждом подоконнике. Пахло геранью и чем-то печёным, сладковатым, как будто она только что вынула шарлотку.
На кухонном столе, между солонкой в форме совы и стопкой почтовых квитанций, лежал телефон. Чёрный, в потёртом чехле с трещиной на углу.
— Это Лёшин, — сказала Рита.
Галина не сразу поняла. Лёшин. Её мужа. Алексея Дмитриевича, сорок три года, рост метр восемьдесят два, родинка на левой скуле, привычка грызть колпачки от ручек.
— Откуда у тебя телефон моего мужа?
Рита села на табуретку, скрестила руки. Ногти у неё были короткие, без лака, и Галина почему-то обратила на это внимание. Потому что не хотела смотреть на телефон.
— Он его в подъезде обронил. Вчера вечером. Я подняла, хотела вернуть, а потом экран загорелся.
Пауза. Рита потёрла переносицу.
— Там нет пароля, Галь.
Они были знакомы одиннадцать лет. Не подруги, нет. Соседки. Рита переехала сюда после развода, одна, с котом по имени Бисквит и привычкой печь на любой стресс. Галина тогда была беременна Полиной, ходила тяжело, на седьмом месяце у неё отекали ноги так, что обувь не налезала. Рита приносила ей яблочные пироги и ни разу не спросила, как дела. Просто оставляла у двери. Звонила и уходила.
Это Галина ценила больше всего. Молчаливая помощь. Без расспросов, без советов, без жалости в глазах.
И вот сейчас эта же Рита сидела напротив и смотрела на неё так, как будто знала что-то, чего Галина не знала. А может, знала, но не хотела знать.
— Ты его открывала?
— Я не собиралась, — Рита разжала руки, положила ладони на стол. — Экран загорелся сам. Пришло сообщение. Я увидела первую строчку.
— Какую строчку?
Рита не ответила. Подвинула телефон к Галине.
— Посмотри сама.
Галина не взяла. Стояла посреди чужой кухни, чувствовала запах шарлотки и герани, и у неё немели кончики пальцев. Такое бывало от давления. Или от страха. Она не всегда могла отличить.
— Но у меня условие, — добавила Рита. — Одно.
— Какое?
— Если ты найдёшь там то, что я думаю, ты не будешь делать вид, что ничего не было. Не для меня. Для себя.
Галина посмотрела на неё. Рита не отвела взгляд. Глаза у неё были серые, с желтоватыми крапинками вокруг зрачка. Она не мигала.
— Почему тебе это важно?
Рита встала, включила чайник. Щёлкнул переключатель. Вода зашумела.
— Потому что я десять лет делала вид. И теперь живу одна с котом.
Галина взяла телефон. Экран был холодным, хотя в кухне было тепло. Она нажала на боковую кнопку. Заставка: фотография с корпоратива. Лёша в белой рубашке, рукава закатаны, смеётся. Рядом сослуживцы, чьих имён Галина не помнила.
Сообщение висело в шторке уведомлений. От контакта «Настя С.». Первая строчка: «Я скучаю по вчерашнему. Ты когда…»
Дальше обрезано.
Галина провела пальцем вниз. Чехол скрипнул в руках. Она зашла в переписку.
Последние три месяца. Ровные столбики сообщений, голосовые, фотографии. Она не стала слушать голосовые. Не стала открывать фотографии. Прочитала текст. Достаточно было текста.
«Завтра не получится, жена дома». «В четверг точно, я скажу, что на футболе». «Ты самая красивая, когда злишься». «Галя уснула, могу говорить».
Галя уснула, могу говорить. Она перечитала это дважды. Три раза. Буквы были те же, но с каждым прочтением значили всё больше и больше.
Она положила телефон на стол. Экран потух. Рита стояла у чайника и не оборачивалась.
— Сколько? — спросила Галина.
— Чего сколько?
— Ты увидела одну строчку. Или прочитала больше?
Рита повернулась. Посмотрела ей в лицо.
— Одну строчку. Мне хватило. Я уже проходила этот курс.
Чайник щёлкнул. Вода закипела. Никто не налил.
Она вернулась домой. Пакет с мусором так и стоял у стены на площадке. Галина подобрала его, зашла, закрыла дверь. В прихожей пахло Лёшиным одеколоном, тем самым, в синем флаконе, который она подарила ему на сорокалетие. Три года назад.
Полина сидела в комнате, рисовала что-то фломастерами. Десять лет, тёмные брови почти на переносице, как у отца, и привычка кусать нижнюю губу, когда думает.
— Мам, а мы сегодня пиццу закажем?
— Посмотрим.
— Ну мааам.
— Я сказала, посмотрим.
Полина пожала плечами и вернулась к рисунку. На бумаге был дом. Большой, с дымом из трубы и кривым забором. Четыре окна. За каждым по человечку: мама, папа, она и кот, которого у них не было, но Полина рисовала его в каждой картинке.
Галина поставила пакет с мусором в угол. Потом вынесет. Не сейчас. Сейчас ей нужно было сесть.
Она села на край дивана в гостиной, прижала ладони к коленям. Ногти впились в ткань джинсов. За окном шёл дождь. Мелкий, осенний, из тех, что не заканчиваются по три дня. Батарея под подоконником щёлкала, прогреваясь.
Телефон Лёши она оставила у Риты. Так договорились. Рита вернёт его утром, скажет, что нашла в подъезде. Он не узнает, что кто-то читал.
Но Галина уже прочитала. И забыть прочитанное нельзя. Это как запах гари. Проветри, перемой всё, а он всё равно сидит в шторах.
Лёша пришёл в половине девятого. Как обычно. Ботинки поставил ровно, куртку повесил на третий крючок слева. Привычки были как расписание электричек: точные и скучные.
— Привет, — сказал он из прихожей.
— Привет.
— Полинка спит?
— Рисует.
Он прошёл в кухню, открыл холодильник. Долго стоял, глядя внутрь. Холод выползал наружу и стелился по кафелю. Галина сидела за столом и смотрела на его спину. Широкая спина в тёмно-синей куртке, которую он не снял. Позвоночник чуть выступает через ткань, когда он наклоняется.
Она знала эту спину семнадцать лет. Помнила её загорелой на пляже в Анапе, помнила в белой рубашке в загсе, помнила в старой футболке, когда он красил стены в детской перед рождением Полины. И сейчас эта спина была чужой.
— Суп есть, — сказала Галина.
— А хлеб?
— В хлебнице.
Он достал кастрюлю, поставил на плиту. Щёлкнул газ. Синее пламя лизнуло дно. Он сел за стол напротив, ждал, пока разогреется.
— Ты нормально?
— Да.
— Точно?
— Точно.
Он кивнул. Полез в карман за телефоном. Не нашёл. Проверил другой карман. Встал, проверил куртку.
— Телефон не видела?
Галина смотрела, как он хлопает себя по карманам. Быстрые, нервные движения. Лицо менялось. Спокойствие сползало с него, как краска с мокрой стены.
— Нет.
— Чёрт. Наверное, на работе оставил.
Он не оставил его на работе. Он обронил его в подъезде, когда вернулся поздно, пахнущий тем одеколоном, который она ему подарила, и чем-то ещё. Чем-то цветочным. Она только сейчас поняла, что замечала этот запах и раньше. Просто не давала ему имя.
— Позвоню с домашнего, — он потянулся к стационарному телефону на тумбочке.
— Кому?
— На работу. Может, кто-то из ребят видел.
Галина встала и вышла из кухни. В коридоре прислонилась к стене, к тому месту, где обои чуть отходили от угла. Прижала затылок к стене и закрыла глаза. Штукатурка была прохладной через тонкие обои.
Он звонил кому-то. Говорил тихо. Она слышала слова через стену, но не разбирала. Не хотела разбирать.
Утром Рита позвонила в дверь. Восемь пятнадцать. Лёша уже ушёл.
— Держи, — Рита протянула телефон в пакетике, как улику. — Скажешь, в почтовом ящике нашла. Или на подоконнике в подъезде.
— Я скажу, что соседка нашла.
— Тоже вариант.
Рита стояла в дверях и не уходила. На ней был длинный вязаный кардиган, рукава натянуты на ладони. Привычка тех, кому всегда холодно.
— Ты прочитала, — не вопрос.
— Прочитала.
— И что?
Галина прислонилась к дверному косяку. На лестнице кто-то хлопнул дверью, загудел лифт.
— Не знаю, Рит. Не знаю пока.
— Ты обещала.
— Я не обещала. Я кивнула.
Рита чуть наклонила голову набок. Как птица, которая оценивает, стоит ли подбирать крошку.
— Кивок тоже считается.
И ушла. Дверь закрылась тихо, без стука. Бисквит мяукнул по ту сторону. Галина стояла с телефоном мужа в руках и думала о том, что в доме Полины, на рисунке, четыре окна и кот, которого не существует.
День был обычным. Стирка, готовка, Полина из школы в три, уроки, полдник, мультики. Галина двигалась по квартире, как заведённая, выполняя действия, которые помнило тело. Руки мыли тарелки, пока голова возвращалась к тем строчкам.
«Галя уснула, могу говорить».
Она перемывала одну и ту же чашку. Белую, с отколотым краем. Эту чашку привезла свекровь из Твери, много лет назад, когда ещё приезжала. Фаина Борисовна, крупная женщина с громким голосом и привычкой входить без звонка. Сейчас ей семьдесят четыре, она живёт в Твери и звонит раз в неделю, по воскресеньям, ровно в десять утра.
Фаина обожала Лёшу. Единственный сын, золотой мальчик, умница, красавец. Галина для неё всегда была «ну, неплохая девочка, могло быть хуже». За семнадцать лет это не изменилось.
Галина поставила чашку в сушилку дном вверх. Потом передвинула её. Потом вернула на место.
Полина заглянула на кухню.
— Мам, ты чего?
— Ничего. Иди уроки делай.
— Я сделала.
— Тогда почитай.
— Мам, у меня вопрос.
— Какой?
— А папа сегодня поздно придёт?
Галина замерла. Вода из крана бежала по пальцам, тёплая, мыльная.
— Не знаю, зай. Как обычно, наверное.
— А то я хотела ему рисунок показать. Новый.
— Покажешь. Он придёт, и покажешь.
Полина ушла. Галина закрыла кран. Руки были красными от горячей воды.
Она вернула телефон вечером. Положила на тумбочку в прихожей, рядом с ключницей.
Лёша пришёл в семь, раньше обычного. Увидел телефон сразу. Схватил, проверил экран. Что-то мелькнуло на лице. Облегчение и страх одновременно, как будто нашёл кошелёк с деньгами в кармане рваной куртки.
— Откуда?
— Соседка нашла. В подъезде.
— Какая соседка?
— Рита, снизу.
Он кивнул. Быстро. Убрал телефон в карман. Не стал проверять при ней.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что.
И это «не за что» было самым честным, что она ему сказала за весь день. Потому что действительно не за что. Не за что благодарить. Не за что держаться. Не за что.
Он ушёл в ванную. Включил воду. Она слышала, как он листает что-то за закрытой дверью. Проверяет. Считает. Боится.
А она сидела на кухне и пила чай, который успел остыть.
Три дня Галина молчала. Не потому что не знала, что сказать. Знала. Слова выстраивались в голове сами, ровные, как кафель на кухонной стене. Но она не могла их произнести. Каждый раз, когда собиралась, смотрела на его руки. Большие, с длинными пальцами, которые умели чинить кран и складывать самолётики для Полины. И слова расклеивались.
На четвёртый день она пошла к Рите.
Бисквит лежал на коврике у двери и не пошевелился, когда Галина переступила через него. Рыжий, толстый, с оборванным правым ухом. Его подобрали на стройке котёнком.
Рита стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле. Пахло грибами и укропом.
— Садись.
— Я не есть пришла.
— Садись всё равно.
Галина села. На том же месте, что и четыре дня назад. Солонка-сова стояла ровно там же. Квитанции, правда, исчезли.
— Рит, как ты это сделала?
— Что именно?
— Ушла. Тогда. Как ты собрала вещи и ушла.
Рита выключила плиту. Повернулась, опёрлась спиной о столешницу. Рукава кардигана снова натянуты на ладони.
— Я не уходила. Он ушёл. Я просто не попросила вернуться.
— А хотела?
— Каждый день. Полгода. Потом перестала.
Галина крутила в руках край скатерти. Хлопковая, в мелкий синий цветочек. У неё дома была похожая, только в клетку.
— Мне страшно.
— Я знаю.
— Полине десять лет.
— Я знаю.
— Он хороший отец.
Рита молчала.
— Он правда хороший отец, Рит. Он с ней уроки делает. Возит на танцы. Самолётики складывает.
— Я не спорю.
— Но он мне врёт.
Это было первый раз вслух. Слова вышли тихо, почти шёпотом, и повисли в кухне между запахом грибного супа и тиканьем настенных часов. Часы были круглые, белые, с чёрными стрелками. Половина четвёртого.
— Он мне врёт три месяца, — повторила Галина. — Или дольше. Я не знаю, сколько.
— Ты не обязана знать сколько.
— А что я обязана?
Рита подошла, села рядом. Близко. Их колени почти касались.
— Ты обязана себе. Не ему. Не Полине. Себе.
Галина посмотрела на свои руки. Обручальное кольцо, тонкое, золотое, чуть вдавленное в кожу. Она не снимала его семнадцать лет. Палец под ним был бледнее, чем остальная кожа.
В воскресенье позвонила Фаина Борисовна. Ровно в десять, как всегда.
— Галочка, здравствуй. Как там мой Лёшенька?
— Здравствуйте, Фаина Борисовна. Хорошо.
— Кушает нормально?
— Нормально.
— А Полиночка?
— Тоже хорошо.
— Ну и слава богу. Передай ему, пусть позвонит. Неделю не звонил.
— Передам.
Она положила трубку. Лёша сидел в комнате и смотрел футбол. Или делал вид, что смотрел. Телефон лежал рядом, экраном вниз.
Галина заметила эту привычку только сейчас. Экраном вниз. Раньше он клал его как попало, не задумываясь. Теперь всегда вниз.
Полина подбежала к нему с рисунком.
— Пап, смотри! Это наш дом. Тут мама, тут ты, тут я, а тут кот.
— Какой кот? У нас нет кота.
— Ну я же рисую! Мечтать-то можно?
Он засмеялся. Привлёк дочь к себе, поцеловал в макушку. И Галина, стоя в дверном проёме, почувствовала, как что-то сдвинулось внутри. Не злость. Не обида. Что-то другое, тяжёлое и мокрое, как земля после дождя. Она прислонилась к косяку и закусила внутреннюю сторону щеки.
В понедельник она сделала то, чего не планировала. Открыла ноутбук, пока Полина была в школе, и набрала в поиске «Настя С.». Имя из переписки. Фамилию она нашла в контактах Лёшиного телефона, когда он был у неё. Селиванова.
Настя Селиванова. Двадцать восемь лет. Работала в той же компании, в отделе маркетинга. Страница в соцсети: открытая, с фотографиями из кофеен, с подругами, с котом. Опять кот. Всюду коты.
Галина рассматривала фотографии и ничего не чувствовала. Она ожидала ненависти. Или хотя бы злости. Вместо этого было пусто, как в квартире после переезда: обои те же, а вещей нет.
Настя была молодая, с круглым лицом и ямочками на щеках. На одной фотографии она смеялась, запрокинув голову. На другой пила кофе из бумажного стаканчика. Обычная. Совсем обычная.
Галина закрыла ноутбук. Потёрла глаза. Пошла варить борщ, потому что борщ нужно было варить. Свёкла была уже почищена с утра и лежала на разделочной доске, тёмно-бордовая, как синяк.
Она резала свёклу тонкими полосками, и нож стучал по доске ровно, ритмично, как метроном. За окном дворник скрёб лопатой асфальт. Листья не поддавались, мокрые, прилипшие.
На середине нарезки она остановилась. Стояла с ножом в одной руке, со свёклой в другой, и руки были розовые от сока. Как будто ранены.
Вечером она сказала Лёше:
— Нам надо поговорить.
Он поднял глаза от тарелки. Борщ дымился. Хлеб порезан. Полина была у подруги, на дне рождения, до восьми.
— О чём?
— Ты знаешь, о чём.
Он положил ложку. Медленно, аккуратно, параллельно краю тарелки. Она видела, как напряглись мышцы на его челюсти. Знакомое движение. Так он делал, когда сдерживался.
— Не знаю.
— Лёш.
— Что, Галь?
Она не кричала. Не плакала. Сидела ровно, руки на столе, пальцы переплетены. Ногти чистые, без лака, аккуратно подпилены. Она всегда следила за руками. Даже сейчас.
— Настя Селиванова.
Он замер. Не мигал. Потом мигнул. Потом сглотнул, и кадык дёрнулся вверх-вниз.
— Кто тебе сказал?
— Неважно.
— Нет, важно. Кто?
— Лёш, это сейчас не имеет значения.
— Имеет. Кто-то роется в моих вещах?
Он повысил голос. Не сильно, но достаточно, чтобы воздух в кухне стал плотнее. Борщ остывал. Пар становился тоньше.
— Ты мне врал три месяца. Может, дольше. И сейчас ты спрашиваешь, кто роется в твоих вещах?
Он откинулся на спинку стула. Стул скрипнул. Провёл ладонями по лицу, сверху вниз, как будто стирал что-то.
— Галь, это не то, что ты думаешь.
— Я думаю, что ты переписываешься с другой женщиной. Ты пишешь ей, когда я засыпаю. Ты говоришь ей, что она красивая. Ты врёшь мне про футбол по четвергам.
Он молчал. Долго. Часы на стене тикали. Те же часы, что у Риты, только у них белые с золотыми цифрами.
— Это ничего не значит, — сказал он наконец.
— Для тебя.
— Для нас. Галь, это ерунда. Переписка. Я её даже не видел толком.
— «Галя уснула, могу говорить». Это переписка?
Он побледнел. Она видела, как цвет уходит от скул к подбородку, как будто кто-то стирает краску.
— Ты читала мой телефон.
— Да.
— Это… Галь, ты не имела права.
— А ты имел?
Он встал. Прошёлся по кухне. Три шага в одну сторону, три обратно. Маленькая кухня, шесть квадратных метров, негде развернуться.
— Я хочу, чтобы ты знал, — сказала Галина. — Я не собираюсь кричать. Не собираюсь бить посуду. Не собираюсь звонить твоей маме.
— Спасибо за это.
— Не благодари. Я не для тебя. Я для себя.
Он остановился у окна. Спиной к ней. Та самая спина. Тёмно-синяя ткань. Позвоночник.
— Чего ты хочешь? — спросил он, не оборачиваясь.
— Правды. Сначала..
Правда оказалась проще, чем Галина ожидала. И от этого больнее.
Настя Селиванова. Отдел маркетинга. Пришла в компанию в феврале. Молодая, лёгкая, смеётся громко. Они начали общаться на корпоративе в марте. Сначала рабочие чаты, потом личные сообщения. Потом звонки. Встречались четыре раза. Всего четыре. Он повторял это, как будто количество что-то меняло.
— Четыре раза, Галь. Я не собирался уходить из семьи.
— Ты не собирался. А что ты собирался?
— Я не знаю. Запутался.
Он сидел на табуретке, локти на коленях, голова опущена. Волосы на макушке были реже, чем раньше. Она заметила это только сейчас. Или заметила раньше, но не придала значения.
— Мне сорок три года, — сказал он. — Я каждый день хожу на одну и ту же работу, возвращаюсь в одну и ту же квартиру, ем один и тот же суп.
— Сегодня борщ.
— Галь, ты понимаешь, о чём я.
Она понимала. Вот что было хуже всего. Она понимала, потому что чувствовала то же самое. Каждый день. Одна и та же квартира, один и тот же маршрут от кухни к стиральной машине и обратно, один и тот же вид из окна: двор, парковка, тополь, который обещали спилить два года и не спилили.
Но она не завела переписку. Она не искала кого-то, кто назовёт её красивой. Она просто вставала каждое утро и делала то, что нужно.
— Я понимаю, — сказала она тихо. — Но это не оправдание.
— Я знаю.
— Знаешь. А толку?
Он поднял голову. Глаза красные, но сухие. Не плакал. Просто устал.
— Что мне сделать?
— Я не буду говорить тебе, что делать. Ты взрослый человек.
— Галь…
— Я спать.
Она встала, вымыла за собой чашку, поставила её в сушилку. Вышла из кухни, не оглянувшись. В спальне легла поверх одеяла, не раздеваясь. За стеной журчала вода. Он мыл посуду.
Первый раз за семнадцать лет он мыл посуду сам.
Неделю они жили как соседи. Вежливые, аккуратные, на расстоянии вытянутой руки. Он спал на диване, без просьб и без скандала. Просто взял подушку и ушёл. Полина спросила один раз:
— Пап, ты чего на диване?
— Спина болит. Мне так удобнее.
Она поверила. Или сделала вид.
Галина ходила на работу. Бухгалтерия в маленькой фирме по продаже канцтоваров. Скрепки, папки, стикеры. Цифры в таблицах, которые складывались и вычитались, подчинялись логике. В цифрах всё было ясно. В жизни нет.
В среду позвонила Рита.
— Ты разговаривала с ним?
— Да.
— И?
— Он сказал, что запутался.
— Классика.
Галина услышала, как Рита чем-то хрустит. Сухари, наверное. Она всегда грызла сухари, когда нервничала.
— Рит, ты его осуждаешь?
— Я не его осуждаю. Я осуждаю враньё. Можно запутаться. Нельзя врать.
— А если он правда запутался?
— Галь, он не двадцатилетний мальчик, который не понимает, что делает. Ему сорок три. У него жена и ребёнок. Он знал, что делает. Каждый раз, когда набирал ей сообщение. Каждый раз.
Галина молчала. За окном офиса проехал трамвай. Звон рельсов проник через стеклопакет, тонкий и далёкий, как из другой жизни.
— Я не знаю, что делать дальше.
— Тебе не нужно знать прямо сейчас. Тебе нужно знать одно: ты не обязана терпеть.
— А Полина?
— Полина не станет счастливее от того, что мама живёт с человеком, которому она не доверяет. Поверь мне. Я это знаю.
В пятницу Лёша пришёл рано. В руках пакет из цветочного магазина. Розы. Белые, девять штук, с длинными стеблями.
— Тебе, — сказал он и протянул букет.
Галина взяла. Стебли были влажные, обёрнутые в целлофан с капельками воды. Запах сладкий, тяжёлый. Тот же запах, что у увядших лепестков, только свежее.
Она поставила розы в банку. Вазы в доме не было. Была когда-то, стеклянная, зелёная, но разбилась два года назад, и никто не купил новую.
— Спасибо, — сказала она.
— Галь, я удалил её номер. И переписку. Всё удалил.
— Хорошо.
— Я серьёзно. Я хочу, чтобы мы попробовали.
Она смотрела на розы в банке. Белые лепестки на фоне стеклянной стенки с этикеткой от огурцов. Смешно и грустно одновременно.
— Попробовали что?
— Заново.
— Заново не бывает, Лёш. Бывает дальше.
Он стоял в дверях кухни, большой, неловкий, с пустым пакетом в руке. И Галина вдруг увидела его таким, каким он был в двадцать шесть, когда они познакомились. Худой, в растянутом свитере, с манерой говорить «ну это» перед каждой фразой. Тот Лёша тоже не умел говорить про чувства. Но тогда это казалось милым.
— Дальше, — повторил он. — Хорошо. Дальше.
— Я не знаю, смогу ли.
— Дай мне шанс.
— Ты просишь шанс, как будто это монета. Кинул, и повезло. А это не монета.
Он опустил голову. Пакет шуршал в руке.
— Тогда скажи, что мне делать.
— Мне нужно время. Не неделя. Больше. Мне нужно понять, могу ли я тебе верить. А для этого ты должен не просто удалить номер. Ты должен стать тем, кому не нужно проверять переписку.
Он кивнул. Ушёл в комнату. Она слышала, как он включил телевизор. Потом выключил. Потом снова включил.
Розы стояли в банке и пахли. Белые, чистые, с упругими лепестками. Через неделю они подсохнут по краям. Она знала.
Прошёл месяц. Потом второй.
Он приходил вовремя. Каждый день. Телефон оставлял на столе экраном вверх. Играл с Полиной. Починил кран в ванной, который подтекал с лета. Купил вазу. Синюю, керамическую, с неровным горлышком. Кривоватую.
— Другой не было, — сказал он.
— Нормальная ваза.
Галина ставила в неё цветы. Не розы. Хризантемы с рынка. Жёлтые, мелкие, с горьковатым запахом осени.
Она не простила. Не потому что не хотела. Просто не умела пока. Прощение оказалось не событием, а процессом. Как ремонт. Сначала отдираешь старые обои, потом шпаклюешь трещины, потом ждёшь, пока высохнет, и только потом клеишь новые. И всё равно под ними трещины. Просто не видно.
Она разговаривала с Ритой. Не каждый день. Раз в неделю, иногда реже. Пили чай на кухне с геранью, Бисквит спал на табуретке, и Рита рассказывала про свою жизнь после развода. Без жалости к себе, без горечи. Просто факты.
— Первый год был ад, — сказала она. — Второй полегче. Третий, я уже не помнила, каково было вместе. А на пятый купила Бисквита и поняла: мне хорошо.
— Ты не жалеешь?
— О чём?
— Что не дала ему шанс.
Рита погладила кота. Бисквит замурчал, низко, утробно, как маленький мотор.
— Я дала ему шанс. Три раза. Он его использовал на три другие женщины. Вопрос не в шансе, Галь. Вопрос в том, что человек с ним делает.
В декабре Полина принесла из школы новый рисунок. Дом, четыре окна, дым из трубы. Мама, папа, она. Но кота не было.
— А где кот? — спросила Галина.
— Не поместился. Я другой дом рисую. Поменьше.
Галина приколола рисунок на холодильник магнитом. Синим, круглым, из поездки в Суздаль три года назад.
Вечером, когда Полина легла, Галина сидела на кухне одна. Хризантемы в синей вазе чуть наклонились вправо. Лёша мыл посуду. Тихо, без музыки, без телевизора. Просто звук воды и звяканье тарелок.
Она не знала, простит ли. Не знала, останется ли. Не знала, хватит ли ей сил на «дальше».
Но она знала одно. Рита была права. Кивок тоже считается. И обещание, данное самой себе на чужой кухне под запах шарлотки, она нарушать не собиралась.
Не делать вид, что ничего не было. Не для Риты. Для себя.
Хризантемы пахли горько. За окном шёл снег. Первый в этом году. Крупный, мокрый, он ложился на подоконник и тут же таял, оставляя мокрые следы на краске.
Галина допила чай. Вымыла чашку. Поставила её в сушилку, рядом с его тарелкой.
И осталась сидеть.
