Вера вернулась со смены и увидела в прихожей чужие бордовые сапоги. На её кухне бывший муж пил чай, а его новая жена жарила сырники её детям. Дверь им открыла дочь.
В прихожей стояли чужие сапоги. Бордовые, на низком каблуке, с белыми соляными пятнами у носков, аккуратно поставленные на коврик рядом с кроссовками Тимофея.
Вера так и осталась стоять с ключом в замке. Из кухни пахло ванилью и жареным творогом, и кто-то смеялся. Смех был мужской, низкий, с хрипотцой на выдохе. Его она узнала бы из тысячи.
Двенадцатичасовая смена в аптеке на Садовой закончилась в девять, автобус пришёл в девять сорок, и всю дорогу она думала только о том, что в морозилке лежат пельмени и что можно не готовить. Соня в обед ответила на сообщение коротко: «всё ок, тим поел». Больше ничего.
Вера стянула шапку. Пальцы не слушались, и пуговица на пальто никак не хотела вылезать из петли.
— Мам? — Тимофей высунулся из кухни, щека в сметане. — Ты рано.
— Я не рано. Я как обычно.
Он посмотрел на неё снизу вверх, потом назад, в кухню, и снова на неё. Десять лет. В десять лет уже понимают, когда что-то сделали не так, но ещё не умеют это спрятать.
На кухне горел верхний свет, хотя Вера всегда включала только лампу над столом. Глеб сидел на её месте, у окна, спиной к батарее. Борода у него стала короче, с проседью на подбородке, которой два года назад не было. Перед ним стояла белая кружка с отбитой ручкой. Его старая кружка. Вера так и не выбросила её, просто задвинула в глубину шкафа.
У плиты, в её фартуке с подсолнухами, стояла женщина. Невысокая, метр шестьдесят, не больше, с короткой тёмной стрижкой, открывающей шею. На левом запястье тонкий кожаный браслет. Она переворачивала сырники лопаткой, и масло шипело.
— Здравствуйте, — сказала женщина и выключила конфорку. — Вы Вера. Я Лариса.
Вера не ответила. Она смотрела на сковородку. Это была её чугунная сковородка, тяжёлая, бабушкина. Её нельзя мыть средством, только горячей водой и солью. Знает ли об этом Лариса?
— Вер, не начинай, — Глеб поднял ладони, будто сдавался. — Мы на полчасика. Я хотел с тобой поговорить, а ты трубку не берёшь.
— Я на работе трубку не беру. Ты это знаешь двенадцать лет.
— Ну вот. Поэтому приехали.
— Кто вас впустил?
Вопрос повис. Тимофей уставился в тарелку. Лариса сняла фартук и сложила его вчетверо, медленно, уголок к уголку.
Из комнаты вышла Соня. Четырнадцать лет, длинная рыжеватая коса через плечо, зелёное худи с капюшоном. Она встала в дверях, скрестив руки на груди, точно так же, как это делала сама Вера.
— Это я открыла, — сказала Соня. — Они позвонили, я открыла. Это вообще-то папина квартира тоже.
На холодильнике под магнитом висел рисунок Тимофея: дом, четыре человечка, кривое солнце в углу. Висел второй год. Вера всё собиралась его снять.
Лариса ушла первой. Сказала, что подождёт в машине, и Вера услышала, как она в прихожей возится с сапогами, как шуршит молния, как тихо щёлкает замок. Тихо. Она закрыла дверь так, будто боялась разбудить кого-то.
Глеб остался. Он допил чай, поставил кружку в раковину и не стал её мыть. Двенадцать лет брака, два года порознь, а эта привычка никуда не делась.
— Дети, идите к себе, — сказала Вера.
— Мам, мы…
— Соня. Пожалуйста.
Дочь развернулась и ушла, хлопнув дверью ровно настолько, чтобы было слышно, но нельзя было придраться. Тимофей поплёлся следом, оглядываясь на отца.
Вера села на табуретку у холодильника. Ноги гудели после смены, в пояснице тянуло. Она потёрла ладонью колено через колготки и только потом подняла глаза.
— Говори.
— Вер, я продаю свою долю.
Он сказал это просто, как говорят про погоду или про то, что кончился хлеб. Посмотрел на неё и сразу отвёл взгляд, на подоконник, где стоял засохший алоэ.
— Какую долю?
— Ну какую. Половину. Квартира же пополам оформлена.
Двухкомнатную на четвёртом этаже они купили, когда Соне было два года. Ипотеку платили вдвоём, восемь лет, и последний платёж Вера внесла сама, уже когда он ушёл. Тогда она решила, что это её точка. Что теперь стены её.
— Ты не можешь, — сказала она. — Здесь дети живут.
— Могу. Дети живут, и пусть живут. Я же не выселяю никого.
— А кто будет жить в твоей половине? Ты подумал? Чужой мужик в комнате рядом с Соней?
Глеб потёр переносицу. У него на правой руке, на костяшке среднего пальца, белел старый шрам: в двадцать лет порезался о стекло на стройке. Вера помнила, как зашивали, как он шутил в травмпункте.
— Лариса беременна, — сказал он. — Четвёртый месяц. Мы снимаем однушку на Заречной, там хозяйка цены поднимает каждые полгода. Нам нужно своё. Без моей доли я не потяну ни первый взнос, ни ремонт.
Вера смотрела на него и не узнавала. Нет, узнавала. Тот же голос, та же манера подаваться вперёд, когда хочет, чтобы его поняли. Только говорил он теперь не про них.
— И ты пришёл в мой дом, чтобы мне это сообщить. С ней.
— В наш дом.
— Не наш, Глеб.
— По документам наш, — он развёл руками. — Я тебя первую спрашиваю. По закону ты имеешь право выкупить. Я цену нормальную ставлю, три миллиона, это даже ниже рынка. Нотариус пришлёт официальное предложение.
Три миллиона. Вера получала пятьдесят две тысячи в месяц, если со сверхурочными. Алименты на двоих Глеб платил исправно, двадцать девять с копейками, и они уходили на кружки, одежду, репетитора по математике для Сони.
— Сколько у меня времени?
— По закону месяц, как получишь.
— А если я не смогу?
— Тогда продам тому, кто купит. Есть уже люди. Я не хочу тебе вредить, Вер. Правда.
Он встал, взял куртку со спинки стула. На пороге кухни обернулся:
— Соня мне сама написала. Неделю назад. Сказала, что ты в субботу до ночи. Так что не ругай её сильно.
Вера осталась сидеть. Из ванной капал кран, она слышала каждую каплю. Сковородка на плите остывала, и в масле застыли крошки творога.
Соня сама написала. Неделю назад.
Что ещё она пропустила, пока стояла у кассы и пробивала людям бахилы и аскорбинку?
Утром в воскресенье Вера проснулась в шесть десять без будильника. Тело не умело отдыхать по выходным: за годы смен оно разучилось. Она лежала и смотрела на потолок, где в углу расползалось жёлтое пятно от прошлогодней протечки у соседей.
На кухне она первым делом взяла сковородку. Лариса её помыла. Средством, судя по запаху лимона и матовому налёту на чугуне. Вера поставила её на огонь, прокалила, натёрла солью, потом маслом. Руки делали своё, а в голове крутилось одно и то же: три миллиона, месяц, чужие люди.
На подоконнике лежал Сонин телефон. Дочь забыла его вчера, когда уходила в комнату.
Вера не трогала телефоны детей. Никогда. Это было одно из её правил, ещё с тех пор, как мать в её пятнадцать прочитала дневник и вслух, за ужином, процитировала строчку про мальчика из параллельного. Вера тогда месяц с матерью не разговаривала.
Экран загорелся сам. Пришло сообщение.
«Лара: Сонь, как ты? Мама сильно ругалась? Прости, что так вышло».
Вера отложила телефон экраном вниз. Отошла к окну. За окном дворник в оранжевом жилете счищал наледь с крыльца соседнего подъезда, и звук лопаты по бетону был такой, что сводило зубы.
Лара. Не Лариса. Не «папина жена». Лара.
Она вернулась к подоконнику и перевернула телефон. Пароль Соня не поменяла: день рождения Тимофея, ноль восемь ноль три. Вера знала это, потому что сама настраивала телефон на прошлый Новый год.
Переписка начиналась в сентябре. Пять месяцев. Лариса присылала фотографии котёнка, Соня присылала фотографии своих рисунков. Лариса спрашивала про контрольную по химии. Соня жаловалась, что мама опять на смене и что дома пусто. Что Тим ноет. Что мама приходит и молчит.
«Она не злая, просто устаёт. Она всегда устаёт».
Вера дочитала до этой строки и положила телефон точно туда, где он лежал. Экраном вниз, углом к краю подоконника.
Потом налила себе чай, поднесла кружку к губам и поставила обратно. Пить не хотелось. Хотелось, чтобы кто-нибудь пришёл и сказал, что это не её дочь писала. Что это ошибка.
Но кто бы это мог сказать?
— Ты читала, — Соня стояла в дверях в пижаме, с растрёпанной косой. Не вопрос. Утверждение.
— Телефон сам загорелся.
— И сам разблокировался, да?
Вера повернулась к ней. Дочь была почти одного с ней роста, метр шестьдесят восемь. Когда это случилось? Летом ещё смотрела снизу.
— Сонь, почему ты мне не сказала?
— А что я должна была сказать? Мама, я общаюсь с папиной женой? Ты бы меня убила.
— Не убила бы.
— Ты бы сделала вот это лицо, — Соня ткнула пальцем в её сторону. — Вот это. Как сейчас. И молчала бы три дня.
Вера провела ладонью по лицу, будто могла стереть с него выражение. Не получилось.
— Ты их впустила, когда меня не было. В дом. Без спроса.
— Это папин дом! — Соня сорвалась на крик, и голос у неё дал петуха, как в двенадцать. — Он здесь жил! Он здесь меня на шкаф сажал, он здесь Тиму кроватку собирал! Почему он должен стоять на лестнице, как чужой?
— Потому что он ушёл, Соня. Он сам ушёл.
— А ты его не держала!
Тишина.
На плите тихо потрескивала сковородка, остывая. Из комнаты вышел сонный Тимофей в оранжевой толстовке поверх пижамы и встал между ними, переводя взгляд с одной на другую.
— Вы чего орёте?
Соня развернулась, схватила телефон с подоконника и ушла. Тимофей полез в холодильник за молоком, как будто ничего не случилось. Он всегда так делал: когда взрослые ругались, лез в холодильник.
Вера смотрела, как он наливает молоко, проливая на стол. Белая лужица растекалась к краю.
А ты его не держала.
Она вытерла стол. Тряпка пахла кислым, давно пора было поменять.
В понедельник в обед Вера позвонила в банк. Девушка с бодрым голосом задавала вопросы, Вера отвечала, стоя в подсобке аптеки среди коробок с бинтами и пачками памперсов для взрослых. Пахло картоном и чем-то спиртовым.
— Официальный заработок какой у вас? — спросила девушка.
— Сорок шесть на руки. Плюс переработки, но они не всегда.
— Иждивенцы есть?
— Двое детей.
— Минуточку.
В трубке заиграла музыка, что-то бодрое, на скрипках. Вера смотрела на трещину в кафельной плитке у двери и считала: одна, две, три плитки до порога. Пять плиток до стеллажа.
— Вера Алексеевна, — девушка вернулась. — По предварительному расчёту мы можем одобрить вам около миллиона двухсот. Под залог доли, при наличии созаёмщика можно больше. Созаёмщик у вас есть?
Созаёмщик. Человек, который будет отвечать вместе с ней. Мать на пенсии, сестра в Калининграде с тремя детьми и мужем, который давно не работает. Подруга Ирка, с которой они вместе учились в фармколледже, разведёт руками и предложит пятьдесят тысяч до зарплаты.
— Нет, — сказала Вера. — Созаёмщика нет.
— Тогда миллион двести. Ну, может, миллион триста, если принесёте справку о дополнительном заработке.
Она поблагодарила и положила трубку. Миллион триста. До трёх не хватало миллиона семисот. Целой жизни не хватало.
Заведующая, Анна Сергеевна, заглянула в подсобку:
— Вер, там очередь. У тебя всё нормально?
— Нормально.
Вера вышла к кассе. Мужчина в куртке с мехом на капюшоне спросил что-нибудь от давления, только недорогое. Она достала ему коробку и поймала себя на том, что считает его сдачу дважды, потому что в первый раз не запомнила цифр.
Вечером, по дороге домой, она зашла к матери.
Зоя Аркадьевна жила в соседнем районе, в хрущёвке на втором этаже, где всё пахло валокордином и жареной картошкой. Ей было шестьдесят семь, она до сих пор подрабатывала гардеробщицей в музыкальной школе и красила волосы в каштановый, хотя седина пробивалась у висков через неделю.
— Ну? — мать открыла дверь и сразу посмотрела ей в лицо. — Что стряслось? Ты такая только на похоронах бываешь.
— Ничего не стряслось. Чай есть?
— Чай всегда есть. Разувайся.
На кухне у матери тикали часы с кукушкой. Кукушка сломалась ещё при отце, лет пятнадцать назад, и дверца больше не открывалась, но маятник ходил исправно. Тик. Так. Тик.
Вера рассказала. Про сапоги в прихожей, про долю, про три миллиона. Про Сонину переписку не рассказала. Это было не для матери.
Зоя Аркадьевна слушала молча, только стучала ногтем по клеёнке. Потом встала, достала из шкафчика вазочку с сушками, поставила на стол.
— А я тебе говорила, — начала она.
— Мам.
— Нет, я скажу. Я тебе говорила: переоформи на себя, пока он виноватый ходит. Пока ему стыдно. А ты что? «Мам, он детям отец, он не будет». Вот, не будет.
— Он и не обязан был переоформлять.
— Не обязан, — мать фыркнула. — Двенадцать лет вместе, двое детей, и не обязан. Ты его ещё защищай.
Вера разломила сушку пополам. Крошки посыпались на клеёнку, и она стала собирать их пальцем в кучку.
— Я не защищаю. Я думаю, где взять миллион семьсот.
Мать села напротив. Посмотрела долгим взглядом, тем самым, от которого Вера в детстве признавалась во всём: в разбитой вазе, в двойке, в сигарете за гаражами.
— Дачу продам, — сказала Зоя Аркадьевна.
— Мам, ты что.
— А что? Мне её копать некому. Ты не ездишь, у тебя смены. Отец помер, я одна там на грядках корячусь, спина потом неделю не разгибается. Шесть соток, домик, баня. Миллион с лишним дадут, там место хорошее, у реки.
— Это папина дача.
— Папе всё равно уже, — мать сказала это без надрыва, буднично. — А внукам жить где-то надо. Не с чужим же мужиком через стенку.
Вера смотрела на неё и не могла ничего сказать. Горло перехватило, и она отпила чай, горячий, обжигающий нёбо.
Получится. Неужели получится?
— Спасибо, — выговорила она наконец.
— Спасибо, — передразнила мать. — Ешь сушки, вон какая худая стала. На кожу и кости похожа. Глеб твой небось на своей откормился.
Дома было тихо. Слишком тихо для девяти вечера. Вера разулась и прошла по коридору, заглядывая в комнаты.
Соня сидела за столом в наушниках и что-то рисовала, склонившись низко над листом. На мать не обернулась. Тимофея в детской не было.
Он нашёлся на кухне. Сидел на полу между холодильником и батареей, прижав колени к груди, и держал в руках связку ключей. Вера сразу узнала брелок: деревянная рыбка с облупившейся синей краской. Глеб вырезал её сам, когда Тимофею было три, и повесил на ключ от почтового ящика.
— Тим, ты чего тут?
— Ничего.
Он сжал рыбку в кулаке. Вера присела на корточки рядом, колени хрустнули.
— Это от почтового ящика. Ты зачем его взял?
Тимофей молчал. Потом его подбородок задрожал, и он уткнулся лбом в колени.
— Мам, я письмо спрятал.
— Какое письмо?
— Синее. Большое. Там печать была и написано «нотариус». Я подумал… — он всхлипнул. — В кино нотариус всегда приходит, когда детей забирают. Или когда кто-то умер. Я испугался.
Вера медленно выдохнула. Пол под ней был холодный, и холод поднимался через колготки к пояснице.
— Когда ты его достал?
— Давно. Ещё до того, как папа приходил.
— Где оно?
Тимофей встал, сходил в детскую и вернулся с плотным синим конвертом. Конверт был помят, уголок надорван. Вера вскрыла его прямо на полу.
Уведомление о намерении продать долю. Цена три миллиона рублей. Предложение действительно в течение месяца с момента получения. И на почтовом штемпеле дата, двадцать шестое января.
Вера подняла глаза на календарь на холодильнике. Тринадцатое февраля. Отрывной, с котятами, ей подарила Ирка на Новый год.
Две с половиной недели уже прошли. Оставалась неделя. Даже меньше.
— Мам, ты не злишься?
Тимофей стоял над ней, теребя рукав толстовки. Глаза красные, нос мокрый.
Вера взяла его за руку и притянула к себе. Он был тёплый, пах детским шампунем и чем-то сладким, наверное, опять таскал печенье из шкафчика.
— Нет, Тимоша. Не злюсь. Никто никого не забирает.
— Честно?
— Честно.
Он прижался к ней. А Вера смотрела поверх его макушки на штемпель с датой и считала дни. Дача не продаётся за неделю. Дача в феврале вообще не продаётся, там снег по колено и дорога не чищена.
Что теперь?
Она позвонила Глебу в десять вечера. Он ответил после шестого гудка.
— Вер? Что-то с детьми?
— С детьми всё в порядке. Письмо я получила только сегтолько сегодня утром письмо? А, от нотариуса. В смысле только сегсегодня пришло январе ушло.
— Тимофей его спрятал. Испугался. Подумал, что нас выселяют.
В трубке помолчали. Потом Глеб тяжело вздохнул, и она услышала, как где-то рядом с ним работает телевизор. Какое-то ток-шоу, кто-то кричал про наследство.
— Слушай, ну срок-то идёт с момента получения. Ты могла и сама проверить ящик.
— Глеб, я выкуплю. Мама продаёт дачу, банк даёт миллион триста. Мне нужно время.
— Сколько?
— До лета. Пока дачу продадим.
— До лета, — он засмеялся, но невесело. — Вер, ты серьёзно? Лариса в июле рожает. Покупатель ждать не будет, у него деньги сейчас. Он и так согласился на мою цену только потому, что я сказал, что ты, скорее всего, откажешься.
— Кто покупатель?
— Какая разница.
— Мне есть разница. Кто будет жить через стенку от моей дочери?
— Никто не будет жить, — Глеб понизил голос. — Это контора. Они доли скупают, а потом… ну, договариваются с остальными собственниками. Выкупают остальное по дешёвке или продают целиком.
Вера сжала телефон так, что заболели пальцы.
— Ты знаешь, как они договариваются, Глеб? Ты знаешь? Они заселяют туда кого попало. Пятерых мужиков с какой-нибудь стройки. Чтобы люди сами сбежали.
— Не накручивай.
— Я не накручиваю. Я в аптеке работаю, ко мне такие женщины приходят за успокоительным. Каждую неделю.
— Вер, у меня нет выбора.
— Есть. Подожди до лета.
— Не могу.
Она положила трубку первой. Положила телефон на подоконник экраном вниз и долго стояла у окна, глядя на фонарь во дворе. Снег под ним светился жёлтым, а по краям уходил в синеву.
За стеной Соня включила музыку. Тихо, чтобы не мешать. Или чтобы не слышать.
Во вторник Лариса позвонила сама. Номер был незнакомый, и Вера чуть не сбросила, решив, что опять банк предлагает кредитную карту.
— Вера, это Лариса. Не кладите трубку, пожалуйста.
Голос у неё был ровный, чуть глуховатый, и она чётко выговаривала окончания, будто читала с листа.
— Откуда у вас мой номер?
— От Сони. Я попросила. Можно с вами встретиться? Без Глеба. Это важно.
— Мне не о чем с вами разговаривать.
— Это про покупателя. Про ту контору. Пожалуйста, полчаса.
Вера хотела сказать «нет». Слово уже было на языке, круглое и твёрдое, как леденец. Но вместо этого она сказала:
— В шесть. Кофейня у остановки «Политехническая». Я после смены.
Кофейня была маленькая, на шесть столиков, с запотевшими окнами и запахом корицы. Лариса уже сидела у окна, в бордовом свитере, перед ней стоял стакан с водой. Только вода. Вера вспомнила про четвёртый месяц.
Вблизи Лариса казалась старше, чем на кухне. Тридцать шесть или около того. Мелкие морщинки у глаз, родинка над верхней губой справа. Ногти коротко острижены, без лака.
— Спасибо, что пришли, — сказала она.
Вера села, не снимая пальто. Официантка принесла меню, и Вера заказала чёрный чай, хотя хотела кофе. Кофе после смены означал бессонную ночь.
— Говорите.
Лариса посмотрела на свои руки, потом подняла глаза.
— Я не хотела приезжать в субботу. Я сказала Глебу, что это плохая идея. Что нельзя так вламываться. Но Соня написала, что вас не будет до ночи, и он решил, что надо ехать. Посмотреть, в каком состоянии квартира, чтобы цену правильно назвать покупателю.
— Посмотреть, — повторила Вера. — И нажарить сырников.
— Тимофей сказал, что голодный. У вас в холодильнике творог был, он скоро бы испортился. Я не подумала, что это… — она запнулась. — Простите. Я правда не подумала.
Вера молчала. Чай принесли, она обхватила стакан ладонями. Пальцы оттаивали медленно, покалывая.
— Я работаю в юридической консультации, — сказала Лариса. — Помощником. Не юрист, без диплома, но восемь лет там сижу. Я знаю эту контору. Мы им три раза писали претензии от клиентов. Они покупают долю, потом прописывают туда своего человека, а потом делают жизнь невыносимой. Один раз женщина с ребёнком съехала через два месяца, продала им свою половину за треть цены.
— И вы мне это рассказываете зачем?
— Затем, что я не хочу, чтобы Глеб им продавал. Я ему говорила. Он не слушает. Он говорит, что это мои фантазии и что никто не будет связываться с семьёй, где дети.
Лариса отпила воды. Рука у неё чуть дрожала, и вода плеснула на край стакана.
— Будут, — сказала она. — Ещё как будут. Им всё равно, где дети.
Вера смотрела на неё и пыталась понять, где подвох. Почему эта женщина, которая забрала у неё мужа, сидит теперь напротив и защищает её квартиру? Что ей с этого?
— Вам-то какое дело? — спросила она прямо. — Вам деньги нужны. На своё жильё. Глеб сказал.
— Нужны. Но не такие.
— Красиво говорите.
Лариса вспыхнула. Пятна поползли по шее, от ключиц вверх, к ушам.
— Я не за красотой пришла. Соня мне пишет каждый день. Каждый день, Вера, пять месяцев. Про химию, про мальчика из девятого «Б», про то, что вы приходите со смены и сидите на кухне в темноте. Я знаю про вашу дочь больше, чем про своих племянников. И я не хочу, чтобы у неё в соседней комнате жил какой-нибудь тип, которого посадила туда контора.
Вера отставила стакан. Чай остыл, на поверхности появилась плёнка.
Про то, что вы сидите на кухне в темноте.
Она не знала, что Соня это замечала. Думала, что дочь спит. Думала, что никто не видит.
— Есть один вариант, — Лариса понизила голос. — Глеб может продать вам долю с рассрочкой. Заключить договор у нотариуса: часть сейчас, остальное потом, в течение полугода. Под залог самой доли. Это законно, так делают. Он просто об этом не хочет слышать, потому что ему так сказали эти, из конторы: быстро и сразу.
— Он не согласится.
— Если вы попросите, нет. А если попрошу я, может быть.
Лариса достала из сумки сложенный листок, протянула через стол. Расчёт: миллион триста от банка, миллион от продажи дачи, семьсот… Цифра семьсот была обведена ручкой.
— Семьсот я могу сама, — сказала Лариса. — У меня накопления. На свадьбу копила, а мы с Глебом просто расписались, без всего.
Вера смотрела на листок и не могла поверить.
— Вы мне даёте деньги. На выкуп доли вашего мужа.
— Я не вам даю. Я даю Глебу, по сути. Просто он получит всё сразу, а вы будете отдавать ему потом. Ему всё равно, откуда. А мне не всё равно, кто будет жить в квартире, где выросла Соня.
За окном остановился автобус, и в кофейню ввалилась шумная компания студентов. Запахло снегом и мокрой шерстью. Кто-то громко заказал четыре латте с сиропом.
Вера сложила листок вдвое и убрала в карман пальто.
— Я подумаю.
— Думайте. Только недолго. До субботы.
Домой она шла пешком, хотя ноги после смены гудели. Мимо аптеки, через двор, мимо гаражей, где в детстве Соня училась кататься на велосипеде, а Глеб бежал рядом и держал за багажник. Потом отпустил, а Соня не заметила и проехала до самого конца ряда.
Вера тогда стояла на крыльце и смеялась. Сколько ей было? Тридцать три. Глеб махал ей руками издалека, и шарф у него размотался и волочился по луже.
В прихожей она повесила пальто и вдруг заметила, что крючок для ключей пуст. Обычно там висела связка с деревянной рыбкой. Тимофей так и не вернул.
Тогда она вспомнила ещё одну вещь, о которой не думала два года.
Глеб не отдал свои ключи. Когда уходил, забрал сумку, ноутбук, удочки и зимнюю куртку. А ключи остались у него. Вера тогда не стала просить: казалось мелочным. Потом не хотелось звонить. А потом она просто забыла.
Значит, Соне вовсе не нужно было открывать. У него были свои.
Почему же он позвонил в дверь?
Соня сидела у себя, на кровати, с альбомом на коленях. Вера постучала, хотя дверь была приоткрыта.
— Можно?
Дочь пожала плечом. Не сказала «да», но и не сказала «нет». Вера вошла и села на край кровати.
На стене над столом висели Сонины рисунки, приколотые кнопками. Карандашные, чёрно-белые. Руки, окна, кошка соседки сверху. И один новый, Вера раньше его не видела: дверной косяк. Обычный косяк, с засечками на краске, и цифры возле засечек.
— Это наш? — спросила Вера.
— Наш. Кухонный.
На кухонном косяке Глеб каждый год, в день рождения, отмечал рост детей. Ставил к стене, клал на макушку книгу, проводил карандашом. Потом подписывал: «С. 5 лет». «Т. 2 года». Последняя засечка была три года назад. Потом он ушёл, и мерить стало некому. Вера всё собиралась, но не могла заставить себя взять карандаш.
— Мам, — Соня не поднимала глаз от альбома. — Ты знаешь, почему я их пустила?
— Почему?
— Папа позвонил и сказал, что квартиру продают. Что тебе придётся отказаться, потому что денег нет. Что потом тут будут чужие люди. И я подумала… — она закусила губу. — Я подумала, что если он придёт и посмотрит на косяк, он передумает. Что он вспомнит.
Вера молчала. Внутри что-то сдвинулось. Не в груди даже, глубже.
— Я его специально на кухню посадила. Напротив. Чтобы видел. А он даже не посмотрел. Сидел, чай пил и про цену говорил по телефону.
— Сонечка…
— А Лара посмотрела, — Соня наконец подняла глаза, мокрые. — Она одна посмотрела. Подошла и пальцем провела по засечкам. И спросила, кто это рисовал.
Вера обняла её. Неловко, боком, потому что Соня сидела с альбомом на коленях и не хотела его откладывать. Коса пахла яблочным шампунем.
— Прости меня, что я про него так сказала, — выдохнула Соня ей в плечо. — Что ты не держала.
— Ты сказала правду.
Соня отстранилась, посмотрела удивлённо.
— Я не держала, — сказала Вера. — Я тогда так устала, что не было сил держать. Я просто открыла дверь и смотрела, как он уходит. А потом закрыла.
Она сама не знала, зачем это говорит. Может, потому что в комнате было темно, горела только настольная лампа, и дочь была совсем рядом.
— И ты жалеешь?
Вера подумала. Честно подумала, перебирая в памяти тот вечер: его сумка в прихожей, его куртка, его спина на лестнице.
— Нет. Не жалею. Но я жалею, что вы с Тимом остались одни, пока я на сменах.
— Мы не одни, — Соня улыбнулась криво. — У нас есть холодильник. Тим в нём живёт.
Вера засмеялась. Впервые за неделю. Звук вышел странный, хриплый, но настоящий.
В четверг Глеб приехал сам. Без звонка, в половине восьмого вечера. Вера как раз вернулась с короткой смены и стояла у плиты, помешивая гречку.
Звонок в дверь. Два коротких, один длинный. Его звонок, она помнила.
Вера вытерла руки о фартук с подсолнухами и пошла открывать. Через глазок увидела: он один. Стоит, переминаясь, в той же куртке.
— Ты чего звонишь? — спросила она, открыв дверь. — У тебя же ключи.
Глеб растерялся. Полез в карман, достал связку, посмотрел на неё, как будто впервые видел.
— Ну… неудобно как-то. Своими ключами.
Он стоял на пороге и не входил. Вера посторонилась.
— Заходи. Дети в комнатах.
На кухне он сел на табуретку у холодильника, где обычно сидела она сама. Вера выключила гречку, налила ему чай в обычную кружку, синюю, с ромашками. Ту, с отбитой ручкой, оставила в шкафу.
— Лариса со мной поговорила, — сказал он. — Про тебя. Про кофейню.
— И?
— И я, Вер, не знал про эту контору. То есть знал, что они доли скупают, но не знал, как они… ну. Что они делают.
Он потёр костяшкой большого пальца бровь. Тот же жест, что и двенадцать лет назад, когда он делал ей предложение на набережной и не мог найти слов.
— А теперь знаешь.
— Теперь знаю. Лариса мне документы показала. Претензии их клиентов. Там женщина одна, с двумя детьми, как ты… — он не договорил.
Вера стояла у плиты, прислонившись поясницей к столешнице. Ждала.
— Я позвонил им сегодня. Сказал, что сделки не будет.
— Почему?
— Потому что Лариса сказала, что уйдёт от меня, если я им продам, — он криво усмехнулся. — Шучу. Не сказала. Она сказала другое. Она сказала: «Глеб, ты хочешь, чтобы твоя дочь потом всю жизнь вспоминала, что папа продал её комнату чужим людям?»
Вера опустила глаза. На полу у плиты валялась гречневая крупинка, и она смотрела на неё, не решаясь поднять взгляд.
— Я согласен на рассрочку, — сказал Глеб. — Миллион триста от банка сейчас. Лариса даёт семьсот, это тоже сейчас, я получаю два миллиона сразу и вношу их как первый взнос. Оставшийся миллион ты мне отдаёшь, когда мама дачу продаст. До сентября. Нотариус всё оформит, я уже договорился на следующую пятницу.
— До сентября дача может и не продаться.
— Тогда до декабря. Вер, я не собираюсь тебя гнать. Я просто… — он развёл руками. — Мне нужен угол для сына. Или для дочки, не знаем ещё.
— Ты хочешь мальчика?
— Я хочу, чтобы здоровый.
Они помолчали. В ванной капал кран, и Вера вспомнила, что так и не вызвала сантехника. Глеб, наверное, мог бы поменять прокладку за пять минут. Он всегда менял.
— Почему Лариса это делает? — спросила она. — Семьсот тысяч. Это её свадебные.
Глеб долго смотрел в кружку.
— Она говорит, что сама выросла в коммуналке. Отец ушёл, когда ей было восемь, мама продала свою долю, потому что денег не было. И к ним подселили какого-то деда, который пил. Она три года спала с матерью в одной кровати, потому что боялась выходить в коридор.
Вера не знала, что ответить. Она представила маленькую Ларису, восьмилетнюю, с короткой стрижкой и родинкой над губой, в чужом коридоре ночью.
— Я этого не знала.
— Я тоже не знал, — сказал Глеб. — До вчерашнего вечера. Два года вместе, а она только вчера рассказала.
Он допил чай и встал. На пороге кухни остановился и посмотрел на косяк. На засечки с карандашными подписями.
Подошёл. Провёл пальцем по верхней, Сониной: «С. 11 лет».
— Это я последний раз мерил?
— Ты.
— Три года уже.
Он постоял ещё немного, глядя на косяк. Потом повернулся к Вере:
— Можно, я их померяю? Сейчас.
Соня вышла не сразу. Глеб позвал её дважды, и Вера слышала, как в комнате что-то упало, как дочь шёпотом выругалась, как потом открылась дверь.
Тимофей прибежал первым. Глеб поставил его спиной к косяку, взял с холодильника толстую поваренную книгу и положил ему на макушку.
— Не тянись. Ровно стой.
— Я ровно!
— Пятки к стене прижми.
Вера держала карандаш. Глеб забрал его у неё, и пальцы их на секунду соприкоснулись. Сухие, тёплые. Чужие уже.
— Ого, — Глеб провёл черту и отошёл. — Тим, ты на пятнадцать сантиметров вырос. Ты в кого такой?
— В тебя, — сказал Тимофей гордо.
— В деда, — поправила Вера. — Папа у меня был метр восемьдесят восемь.
Соня стояла в дверях, скрестив руки. Как в ту субботу.
— Сонь, давай.
— Я уже не маленькая.
— Ну пожалуйста.
Она закатила глаза, но подошла. Встала к косяку, выпрямилась. Глеб положил ей книгу на голову, и Вера увидела, как у него дрогнула рука, когда он проводил черту. Черта вышла кривая.
— Метр шестьдесят восемь, — сказал он. — Почти с маму.
— Почти, — кивнула Соня и вдруг улыбнулась. Широко, как в детстве, показывая щербинку между передними зубами, которую ей так и не исправили. — А в следующем году перерасту.
Глеб подписал: «С. 14 лет». Потом «Т. 10 лет». Почерк у него стал другой, мельче, буквы наклонялись влево.
Потом он ушёл. В прихожей долго возился со шнурками. Вера стояла у двери, держа её открытой, и холодный воздух с лестницы тянулся по полу.
— Вер, — он выпрямился. — Ключи. Я, наверное, должен отдать.
Он протянул связку. Вера посмотрела на неё. Два ключа, от верхнего и нижнего замка, и брелок от машины, которой у них давно не было.
— Отдашь у нотариуса, — сказала она. — Когда подпишем.
— Хорошо.
Дверь закрылась. Вера вернулась на кухню. Тимофей стоял у косяка и разглядывал свою новую засечку, привстав на цыпочки.
— Мам, а папа будет приходить?
— Будет.
— А Лара?
Вера помолчала. Взяла со стола кружку Глеба, синюю, с ромашками, ополоснула под краном и поставила на сушилку. Не в шкаф. На сушилку, к остальным.
— Посмотрим, Тимоша.
Дачу продали неожиданно быстро. Покупатель нашёлся в начале марта: молодая пара с собакой, которые хотели жить за городом круглый год и не боялись, что дорогу зимой не чистят. Зоя Аркадьевна торговалась с ними два вечера, выбила лишние восемьдесят тысяч и потом жаловалась по телефону, что продешевила.
— Баню-то какую отдала, — причитала она. — Отец сам рубил. Сруб из сосны, ни одной щели. А они говорят: «Мы её снесём, нам гостевой домик нужен».
— Мам, уже отдала.
— Отдала. Ладно. Внукам на голову крыша важнее.
У нотариуса в пятницу было душно. Маленький кабинет на втором этаже бизнес-центра, окно не открывалось, на подоконнике стоял увлажнитель и выпускал струйку пара. Пахло бумагой и чьими-то сладкими духами.
Нотариус, полная женщина лет шестидесяти в очках на цепочке, читала договор вслух. Медленно, с выражением, как стихи на утреннике. Глеб сидел слева от Веры, Лариса чуть позади, на стуле у стены. Живот у неё уже был виден под бордовым свитером.
— Продавец обязуется передать покупателю принадлежащую ему одну вторую долю в праве общей долевой собственности… — читала нотариус.
Вера смотрела на свои руки. На безымянном пальце правой руки до сих пор была светлая полоска от кольца. Два года, а полоска так и не загорела. Летом в аптеке солнца не бывает.
— Покупатель, вам всё понятно?
— Понятно.
— Продавец?
— Понятно, — сказал Глеб.
Подписывали по очереди. Вера расписалась трижды, на трёх экземплярах. Ручка была тяжёлая, металлическая, и в последний раз она чуть не продавила бумагу.
Глеб полез в карман куртки. Достал связку и положил на стол перед ней. Два ключа. Брелок от машины он снял, на кольце болталась только одна вещь, которую Вера не ожидала увидеть.
Деревянная рыбка с облупившейся синей краской.
— Тимофей отдал, — сказал Глеб, поймав её взгляд. — Вчера. Сказал, что почтовый ящик теперь твой, а рыбка папина. Пусть будет у тебя, но от меня. Я сам не очень понял, честно говоря. Но вот.
Вера взяла связку. Рыбка была тёплая, нагретая в его кармане.
Когда выходили из кабинета, Лариса задержалась у двери. Подождала, пока Глеб уйдёт вперёд по коридору, к лифту.
— Вера, — сказала она тихо. — Соня спрашивала, можно ли ей приехать к нам, когда родится малыш. Посмотреть. Я не стала отвечать без вас.
Вера смотрела на неё. На короткую стрижку, на родинку над губой, на руку, лежащую на животе. На кожаный браслет, тот самый.
Что она должна была сказать? Что эта женщина отняла у неё мужа? Не отняла. Глеб ушёл сам, раньше, чем встретил её. Что эта женщина влезла в её дом? Влезла. А потом отдала свои свадебные деньги, чтобы в этот дом никто больше не влез.
— Пусть приезжает, — сказала Вера. — Только позвоните мне сначала. Договоримся.
Лариса кивнула. И вдруг протянула руку. Вера посмотрела на эту руку, на коротко остриженные ногти без лака, и пожала её. Ладонь была прохладная, сухая.
В субботу Вера пришла со смены в девять сорок. Автобус опоздал, на остановке пришлось стоять двадцать минут под мокрым мартовским снегом, который сразу таял на воротнике.
В прихожей стояли сапоги. Соня, Тимофей, её собственные, домашние, на меху. Чужих не было.
На кухне горела только лампа над столом. Соня сидела за столом и делала химию, грызя карандаш. Тимофей висел в холодильнике.
— Мам, ты поздно, — сказал он, не оборачиваясь.
— Я как обычно.
— Мы сырники сделали, — Соня кивнула на плиту. — Сами. Лара рецепт прислала. Только они развалились немножко.
На бабушкиной сковородке лежали шесть кривых сырников, подгоревших с одного бока. Вера взяла один пальцами, откусила. Горячий, с ванилью, с хрустящей корочкой.
— Вкусно.
— Правда?
— Правда. Сковородку только средством не мойте. Солью.
— Мы знаем, — Соня закатила глаза. — Ты сто раз говорила.
Вера сняла пальто, повесила в прихожей. На крючке для ключей висела связка с деревянной рыбкой. Его связка, теперь её. Рядом её собственная, и Сонина, с брелком-котом, и Тимофея, с маленьким фонариком.
Четыре связки на одном крючке. Крючок прогибался, и Вера подумала, что надо бы прибить ещё один. Глеб бы прибил за минуту.
А она прибьёт за десять. Тоже нормально.
На кухне Тимофей наконец вылез из холодильника с банкой сгущёнки и стал поливать ею сырник прямо в сковороде. Соня шлёпнула его по руке. Он заныл. Она засмеялась.
Вера стояла в коридоре и смотрела на них через дверной проём. На косяке темнели свежие засечки. Кривая Сонина, ровная Тимофея.
В дверь позвонили. Два коротких, один длинный.
Вера вытерла руки о фартук и пошла открывать.
