— Ты мне не мать, понятно? Надоело уже! Какая тебе разница, как я живу? Своей жизни нет, что ли?!
Она швырнула рюкзак на пол в коридоре, прошла на кухню прямо в ботинках и полезла в холодильник, даже не помыв руки.
Эти выходки повторялись почти каждый день. Только день ото дня мне от них становились все больнее. Машка совсем меня не слушалась. Хотя какие-то два-три года назад, пока были живы мама и папа, она была совершенно нормальной девочкой. Хорошо училась, помогала по дому и никогда мне не грубила. А сейчас она даже внешне изменилась. Выкрасила волосы ядовито-розовыми прядками, стала неопрятной.
Хотя я ей каждое утро давала чистую и выглаженную одежду. А ведь девочке не семь лет! Могла бы уже сама за собой следить.
— Где ты была до половины двенадцатого? — строго спросила я. — Третий раз за неделю, Маша! Сколько можно? Шляешься неизвестно где и неизвестно с кем! Телефон не берешь! Я скоро из-за тебя поседею. Кстати, твоя классная Татьяна Львовна сказала, что тебя на комиссию вызовут, если ты будешь так себя вести и прогуливать.
— И что? — заносчиво отозвалась Машка. – Вызовут, значит, пойду. Какая разница?
— Разница есть, — сказала я. – Маша, это твое будущее! Комиссия по делам несовершеннолетних — это клеймо, понимаешь ты или нет? Маш, я работаю по двенадцать часов. Стараюсь, чтобы ты нормально жила, нормально училась. А ты будто специально все делаешь мне назло!
— Никто тебя не просил обо мне заботиться! — огрызнулась Маша. — Отказывайся от опеки и живи спокойно! Замуж выходи, своих детей рожай! Их и воспитывай! Нечего тут в мамочку играть! А я сама справлюсь!
Она ушла в комнату, нарочно громко хлопнув дверью.
А я осталась одна и все думала, сколько я так еще продержусь. Уже год прошел с тех пор, как умерла мама. А вслед за ней ушел и папа через три месяца. Врачи говорили, что от инфаркта. Но я знала, он просто не захотел жить без нее. Тридцать лет они вместе были.
Мне было двадцать три года, когда я взяла опекунство над Машкой. А ей — пятнадцать. Я думала, мы справимся. Я из магистратуры ушла, на две работы устроилась. Днем работала в офисе, а вечером на удаленке. Но счета, продукты, школьная форма — это все была ерунда. Самым сложным оказалось воспитание младшей сестры.
Сначала я думала, что Машка так переживает горе. Что ж, каждый это делает по-своему. Я думала, ей надо время. Потом я пыталась с ней говорить, но становилось только хуже. В школе начались прогулы. Машка стала грубой. У нее появились какие-то сомнительные друзья.
Перед сном я решила зайти к Машке. Она уткнулась в телефон и даже не посмотрела на меня.
— Маш, давай поговорим нормально, — начала я. — Я так больше не могу. Я вкалываю на двух работах, чтобы у нас хоть что-то было, чтобы ты в школу прилично одетая ходила, чтобы продукты нормальные были! А ты, Машка, будто специально меня изводишь!
— Да кто тебя просил?! — огрызнулась сестренка. — Отказывайся! Я же не держу тебя!
— Ну, все, — решила я. — Хватит! Силы мои закончились!
— Ладно, — сказала я тихо. — Ладно, Машка. Завтра пойду в опеку и откажусь от тебя. А ты поедешь в детский дом. Раз ты сама со всем справишься.
Я вышла и плотно закрыла дверь. Всю ночь я не спала, не плакала, а просто лежала и думала. А утром я пошла в опеку. Всю дорогу я думала, может, не надо? Жестоко ведь.
Но вспоминала последние месяцы и понимала, что я правда больше не могу.
Вера Николаевна год назад помогала мне оформить опекунство. Она долго смотрела на меня, потом спросила:
— Уверены, Полина? Маша ведь, скорее всего, пойдет в детский дом. Из родственников у вас только тетка. Но, насколько я помню, она в прошлый раз категорически отказалась от опекунства.
— Я больше не вытяну, — честно призналась я. — Я не справляюсь. Она совершенно меня не слушается.
Вера Николаевна вздохнула, стала заполнять бумаги.
— У вас еще есть время передумать, — сказала она. — Родственников уведомим, может, тетка согласится взять опеку. Хотя вряд ли. Я приду к вам домой на днях. Хочу сама поговорить с Машей. Пусть знает, что ее ждет.
Вечером Маша пришла раньше обычного. Я ждала ее на кухне.
— Была сегодня в опеке, — сказала я. — Я отказалась от опекунства, так что теперь ты поедешь в детский дом.
Машка побледнела.
— Шутишь? Полин, ты что, серьезно?
— Абсолютно, — ответила я. — Я не могу так больше. Ты не хочешь, чтобы я заботилась о тебе. Ладно. Живи как хочешь.
— Полин, я не хотела, — промямлила Машка. — Я просто…
— Просто что? — перебила я. — Просто бунтуешь? Мне тоже тяжело, Маша. Я устала, понимаешь?
***
Я ушла к себе, легла и разрыдалась. Но дело уже сделано, как говорится.
Потянулись долгие дни ожиданий. Я с Машей почти не разговаривала. Мы жили под одной крышей как соседи. Она делала вид, что ей все равно, только иногда посматривала на дверь испуганно.
Через четыре дня пришла Вера Николаевна. Она говорила с Машкой минут двадцать, потом вышла.
— Тетя отказалась, — сказала она. — Других родственников у вас нет. Поэтому девочка пойдет в детский дом.
— Понятно, — сказала я.
— Полина, — продолжила Вера Николаевна вполголоса. — Вы правда хотите отправить ее в детдом? Или это отчаянная попытка до нее достучаться?
Я помолчала, потом сказала:
— Не знаю. Я так устала, что не понимаю, чего на самом деле хочу.
На следующий день я пришла домой пораньше. На кухне меня ждал сюрприз — яичница, бутерброды и кофе в моей любимой кружке. Машка сделала, для меня.
Она вышла из комнаты. Лицо было заплаканное, она подошла ко мне и опустилась на колени.
— Полин, прости меня, — сказала Маша. — Прости! Я все поняла. Я не хочу в детдом. Я хочу остаться с тобой. Я буду учиться, клянусь! Я буду вовремя приходить домой, буду тебе помогать. Только не отказывайся от меня! Мне страшно! Прости меня!
— Я даю тебе последний шанс, Маша, — сказала я. — Понимаешь? Если снова начнешь прогуливать, грубить и гулять ночами, я пойду в опеку. И на этот раз уже не прощу! Но я не хочу этого. Я хочу верить, что ты изменишься.
— Изменюсь, — пообещала Маша. — Клянусь!
Она впилась мне в руку и разрыдалась. Я опустилась рядом, обняла ее и тоже расплакалась.
— Машка, — прошептала я. — Глупая. Думаешь, мне легко было в опеку идти? Мне тогда казалось, что это единственный способ до тебя достучаться.
— Ты блефовала? — утирая слезы, спросила Маша.
— Нет, — покачала я головой. — Я готова была отказаться, правда. Так дальше не могло продолжаться, но я надеялась, что ты поймешь.
Мы долго сидели в обнимку. Машка рассказывала, как ей было страшно, когда не стало родителей. И второй раз, когда я хотела от нее отказаться.
Как она злилась на весь белый свет и думала, что она для меня обуза. И я простила ее. Потому что мне тоже было страшно. И я точно так же думала, что не нужна ей. Мне тоже было нелегко. Но я люблю Машку. Я без нее жизни своей не представляю.
На следующий день я забрала заявление. Вера Николаевна еще пару раз приходила нас проведать. Маша сдержала слово, она больше не грубит, домой приходит вовремя. А еще исправила в школе оценки и перестала прогуливать, мне начала помогать.
Иногда Маша даже готовит, а вечерами мы вместе смотрим фильмы и разговариваем.
