Я продала коня, которого любила. После падения боялась снова сесть на него

Первой я убрала из объявления фразу «подойдёт любому». Сама написала её, сама потом сидела и смотрела. Если любому, почему я уже шесть недель не могу на него сесть?

Виктор подошёл, прочитал через плечо.

— Ты ещё не отправляла?

Две взрослые женщины стоят снаружи деревянного ограждения и смотрят на пасущегося вороного коня с белой отметиной на одной задней ноге; вдалеке другая лошадь и конюшня

— Нет.

Он поставил рядом чашку. Я ждала, что скажет: правильно, не надо. Муж спросил, кому собираюсь показывать первым.

Мне пятьдесят семь, ему шестьдесят. Живём во Львове. Марс стоял на конюшне за городом, ездила к нему несколько раз в неделю. Вороной мерин, одиннадцать лет, на одной задней ноге белая отметина. Пять лет назад купила его после долгих занятий и сомнений. Дочь Даша тогда сказала: мама, да ты всё равно уже мысленно его домой привела.

Домой, конечно, не привела. Марсу были нужны подходящие условия, другие лошади, движение, обычный ежедневный уход. На конюшне всё это было, я оплачивала постой, приезжала, занималась с тренером Андреем. Ему сорок три. Он знал нас обоих достаточно хорошо, чтобы не считать мою любовь доказательством того, что любую трудность мы обязаны преодолеть вдвоём.

Падение случилось в середине лета. Марс резко испугался, я не удержалась. Причины потом разбирали с Андреем, ничего не оставили на уровне «конь вздумал дурить». Меня осмотрели врачи, лечилась, восстанавливалась. Марса проверил ветеринар, отдельно посмотрели снаряжение и то, как проходила работа. Не стали выводить здоровье из того, что он снова ест и ходит.

Когда по моему состоянию можно было обсуждать возвращение к нагрузкам, я приехала. Нормально вошла во двор, поздоровалась, нашла свои щётки. Даже обрадовалась: вот, боялась неизвестно чего.

До определённого момента.

Потом Андрей спросил, как себя чувствую, и я поняла, что ладони мокрые. Я ещё не сидела верхом. Никто меня не торопил. Марс стоял рядом, а я смотрела на него и никак не могла перестать представлять, как снова теряю опору.

— Сегодня не буду, — сказала я.

Тренер кивнул. Мы изменили планы на день. Он не назвал это победой, но и поражением не объявил. Домой я вернулась усталая, хотя почти ничего не сделала.

Муж спросил, как поездили.

— Никак.

Сказала резко. Виктор сразу начал объяснять, что просто спросил. Я знала. От этого почему-то было ещё стыднее.

Потом пробовали постепенно разбираться с моим страхом, без обещания к следующей субботе стать прежней. Я получила помощь, обсуждала возвращение с теми, кто мог оценить здоровье и занятия. С Андреем говорили и про другую подходящую лошадь для возможных занятий, и про паузу, и про общение без верховой езды. Ни один вариант не требовал сперва доказать, что я смелая.

Но возле Марса я всё время ждала проверки. Он поворачивал голову — я напрягалась. Шагал в сторону — уже хотелось отойти подальше. Привычные вещи получались иначе. Андрей помогал, не оставлял меня разбираться в опасной для обоих ситуации одной. Я хорошо понимала, что мой страх не делает коня виноватым. Только знание не возвращало прежней лёгкости.

За Марсом ухаживали, как договорились. Не заперли его стоять до моего решения, не отменили подходящее движение и общение с лошадьми. Андрей с сотрудниками поддерживали обычный порядок, меняли необходимое по состоянию и рекомендациям. Я приезжала, участвовала в том, что могла делать спокойно. Иногда просила помочь раньше, чем хотелось признаться.

В один такой день увидела его на выгуле. Он стоял рядом со знакомой гнедой кобылой. Оба лениво отмахивались от мух, потом Марс опустил голову к траве. Я постояла снаружи ограждения. Не позвала.

Сначала было приятно смотреть. Потом вдруг обидно: ему вполне хорошо, пока я здесь мучаюсь. Эта мысль оказалась такой некрасивой, что я оглянулась, будто кто-то мог услышать.

Вечером сказала Виктору, что, наверное, надо продать.

Он долго молчал.

— Ты хочешь? Или думаешь, так быстрее перестанешь бояться?

Я не знала. Муж не стал решать за меня. В ближайшие дни я сама несколько раз возвращалась к разговору, заставляла его выслушивать разные версии. В одной оставляла Марса навсегда, в другой уже искала покупателя. Виктор слушал, потом однажды спросил, не хочу ли я узнать, как у него прошёл рабочий день. У него тоже кое-что случилось, а мы третий вечер говорили только про коня.

Я обиделась, потом всё-таки спросила. Он рассказал. Пришлось вернуться к обычной жизни, в которой я могла быть расстроенной и всё же помнить, что рядом не один мой страх.

Даше тридцать один. Она живёт отдельно, к Марсу приезжала со мной, любила его рассматривать, но сама верхом не занималась. Когда сказала ей о продаже, дочь спросила:

— А просто оставить нельзя? Чтобы он у тебя жил, а ты не ездила.

Можно. Это был настоящий вариант, не бессмысленная прихоть. Мы посчитали расходы, поговорили с Андреем, что потребуется дальше. Мне даже стало легче: не нужно прямо сейчас расставаться.

Но через несколько дней поняла, что соглашаюсь на годы вперёд не столько из желания, сколько из боязни оказаться плохой. Я любила Марса. Хотела ли продолжать владеть им в прежнем смысле, со всеми решениями, временем и расходами, уже не знала. Хотела хотя бы однажды приехать к лошадям и не репетировать внутреннюю защитительную речь.

Даша сначала не поняла.

— Ты же о нём мечтала.

— Мечтала.

— И он ничего плохого не сделал.

— Ничего.

Словно нужно было найти его проступок, чтобы мне разрешили другой выбор. Я сама всё время искала такой ответ. Сказать, что стал опасным, что слишком много хлопот. Не могла: он не изменился в оправдание моего решения.

В следующий приезд попросила Андрея поговорить о поиске другого владельца. Не объявить немедленную распродажу, а помочь оценить варианты. Мне было важно честно рассказать о падении, поведении Марса, о том, что мы выясняли и как он живёт сейчас. Не обещать покупателю спокойного коня при любых обстоятельствах.

Андрей спросил, что я уже решила.

— Готова искать. Не готова отдать первому, кто приедет.

— Это можно делать без спешки.

После разговора я открыла старые фотографии. На одной сидела верхом, улыбалась так широко, что самой стало неловко. Тогда прислала снимок всем знакомым. Гордилась, что после пятидесяти сумела начать, научиться, решиться на своего коня. Теперь казалось, придётся перед каждым отчитываться об обратном.

Сначала всё-таки показала Андрею исправленное объявление. Вместо обещания любому человеку перечислила, к чему Марс привык, что умеет, о чём нужно разговаривать отдельно. Тренер предложил уточнить несколько мест. После этого разместила.

Один мужчина позвонил почти сразу. Искал коня для сына, который только собирался начать заниматься. Спрашивал, тихий ли, не будет ли сбрасывать. Я сказала, что так обещать не могу. Он удивился: в объявлении ведь для любительской езды.

— Для любительской. Но не для любого человека без подготовки.

Спросила, есть ли у них тренер, где собираются держать, кто будет помогать с уходом. Не допрашивала с намерением доказать, что он плохой отец. Он хотел порадовать сына, я когда-то тоже мало знала. Предложила сначала обсудить всё со специалистом, оценить, какая лошадь подходит, и только потом договариваться о просмотре. Мужчина ответил, что подумает. Больше не позвонил.

Вечером я зачем-то стала проверять пропущенные вызовы. Ничего не было. Обидно: ведь сама не хотела продавать поспешно. Виктор спросил, не жду ли кого. Я призналась, что, наверное, ждала покупателя, которому не придётся ничего объяснять. Муж усмехнулся: такого и для старого шкафа редко находишь. Я хотела рассердиться на сравнение, потом увидела, что он уже тоже ждёт моей реакции, и засмеялась.

В тот вечер мы наконец выбрали время сходить к его брату. Давно обещали, всё переносили из-за моих поездок и разговоров. Не потребовалось сперва перестать грустить. Я предупредила, что могу быть не очень разговорчивой, Виктор ответил, что брат обычно за двоих справляется.

За столом меня спросили про Марса. Рассказала коротко. Потом обсуждали совсем другое, я слушала, пару раз сама вступила в спор. На обратном пути муж предложил пройти ещё квартал пешком. Я согласилась и только возле дома вспомнила, что давно не проверяла телефон.

Отчитываться перед всеми, как я боялась, не пришлось. Большинство людей были заняты своей жизнью. Одна знакомая написала, что я ещё пожалею. Я чуть не отправила ей всё, что пережила за последние недели, потом ответила: возможно. И отложила телефон.

Зато себе врать было сложнее. Расставалась с конём, которого сама когда-то называла главным счастьем. Это не делало прежнюю радость придуманной, но я всё ещё не умела держать рядом два таких разных времени.

Елена появилась не из объявления. Ей сорок девять, она занималась на той же конюшне, раньше несколько раз разговаривали у амуничника. Опыт у неё был, собственную лошадь собиралась покупать давно, но подходящую пару пока не нашла. Андрей с её согласия предложил обсудить Марса.

Я согласилась. Потом всю дорогу думала, как расскажу о нём правильно. Когда сели говорить, вместо этого принялась перечислять, какой он замечательный. Будто боялась, что она поверит слишком мало.

Елена выслушала, спросила про обычный день. Потом про падение. Я рассказала без красивой фразы, что просто не сошлись характерами. Показала имеющиеся сведения, обсудили, что ей ещё нужно оценить с ветеринаром и тренером. Она задавала конкретные вопросы, я иногда не знала ответа. Андрей помогал уточнять. Никто не ждал решения после одного разговора.

В следующие приезды я видела их вместе. Знакомились постепенно, в подходящих условиях, с профессиональной помощью и оценкой того, насколько подходят друг другу. Елена не пыталась показать, что ей совсем не страшно ничего на свете. Могла попросить остановиться, что-то повторить, обсудить. Мне от этого становилось спокойнее и одновременно тяжелее.

Марс рядом с ней занимался своим. Интересовался, отвлекался, возвращался к работе, потом уходил отдыхать. Не изображал коня, которого бросают. Я почему-то всё время замечала это, хотя понимала, что его благополучие не должно выглядеть как моя потеря.

Однажды Елена спросила, можно ли обсудить цену. Я услышала в обычном вопросе что-то неприятное: как будто торгуются за наши пять лет. Ответила сухо, она замолчала. Позже пришлось самой вернуться и сказать, что вопрос нормальный, это я сейчас трудно разговариваю.

Сумму и условия обсуждали отдельно, без свидетелей из всей конюшни. Проверки, вопросы, договорённости заняли время. Пока решение не было принято, я оставалась ответственной за Марса и продолжала оплачивать уход. Не называла его уже чужим, чтобы легче стало отпустить, но и не отменяла очередную встречу только потому, что утром проснулась расстроенной.

Важным оказалось то, что Марс мог остаться на знакомом месте. Елена хотела содержать его здесь. Мы вместе обсудили с людьми конюшни, что сохраняется, что требуется согласовать заново. У него не исчезали привычные лошади, кормление, возможность двигаться. Продажа не означала, что вечером его заберут в неизвестный двор, который я не успела даже представить.

Когда всё было решено, поехала разбирать свои вещи. Даша предложила приехать. Я сначала хотела отказаться: не маленькая, сама справлюсь. Потом согласилась.

Дочь помогала складывать. Нашла мои запасные носки, засмеялась: мама, ты всюду умудряешься устроить второй дом. Достала старые перчатки, одна оказалась за полкой. Подала мне, спросила, оставить ли.

Я не знала. Посидели возле сумки. В конце взяла: хорошие ещё.

— Я тебя тогда, наверное, прижала с этой мечтой, — сказала Даша.

Я покачала головой.

— Я и сама себя прижала. Ты только повторила.

Дочь смотрела на перчатки.

— Ты ведь потом можешь ещё заниматься?

— Может быть. Не знаю пока.

Она не предложила завтра найти другого коня. Спросила, хочу ли перед отъездом посмотреть на Марса. Мы прошли к ограждению. Он был на выгуле, рядом с другими. Постояли снаружи. Я рассказала дочери смешную историю про потерянную щётку, которую потом нашла в своей машине. Почему-то именно её вспомнила, а не первый выезд и не тот день, которого боялась.

Марс подошёл ближе, остановился на расстоянии. Потом вернулся к траве. Я немного поплакала. Даша постояла рядом, мы пошли к машине.

После продажи Елена прислала сообщение: всё в порядке. Я ответила, поблагодарила. Хотелось сразу расспросить подробно, кто когда приходил, как долго занимались. Несколько вопросов всё-таки задала. Она ответила. Потом я поймала себя на том, что сочиняю следующий список.

Нельзя было передать ей ответственность и оставить за собой ежедневное право утверждать каждое решение. Это пришлось признать отдельно от самой продажи. Я не исчезла, но договорилась сначала спрашивать, удобно ли приехать, и не вмешиваться в её обычный порядок без причины.

Перчатки лежали дома в ящике. Даша как-то спросила, куда их дела, я показала. Дочь примерила одну, сказала, что на неё велика. Сняла, положила обратно. Больше не искали им немедленного нового применения.

Через месяц Елена позвала посмотреть на Марса. Не на проверку и не на прощальный вечер. Я приехала после работы, без перчаток для занятий. Елена встретила у ворот, рассказала, что сегодня не стала продолжать то, что не получалось. Я слушала и вдруг обрадовалась её спокойному недовольству: не сказка о совершенной новой паре, а обычные дела с живой лошадью.

Мы стояли снаружи ограждения, смотрели, как Марс пасётся. Он поднял голову на знакомый голос, потом снова опустил. Елена предложила пройти к остальным, выпить чаю. Я ещё немного задержалась.

Не садилась в тот вечер верхом. Не обещала обязательно когда-нибудь вернуться в седло. Конь переступил, белая отметина мелькнула в траве. Я посмотрела, как он отходит к другой лошади, потом догнала Елену возле двери.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий