Я требовала от дочери перезванивать сразу. В пятницу сама не взяла трубку

Юля не отвечала сорок минут. Сообщение уже прочитала: это я успела проверить несколько раз. В нём было всего четыре слова: «Как ты? Позвони мне».

Когда дочь наконец набрала мой номер, я первым делом сказала:

— А сразу нельзя было?

Женщина в тёмно-бирюзовом пальто разговаривает по телефону в светлом холле; позади неё седая подруга в охристом пальто и бордовом шарфе ждёт, держа коричневые перчатки

— Мам, я была занята.

— Прочитать же смогла.

Она замолчала. Я услышала, как захлопнулась какая-то дверь, потом стало тише.

— Я вышла из кабинета, увидела сообщение. Вернулась на встречу. Сейчас освободилась, звоню. Ты хотела что-то рассказать?

Хотела. У нас в Ужгороде утром впервые пошёл мокрый снег, муж собирался ехать за новыми ботинками, а я договорилась с Надей сходить в кино. Всё было хорошее, обыкновенное. Но теперь рассказывать стало как будто не о чем: из-за снега ведь не заставляют человека ждать звонка.

Я сказала, что ничего особенного. Просто хотела узнать, всё ли в порядке.

— Всё в порядке, — ответила Юля.

Мы поговорили ещё несколько минут. Я спросила про работу, она ответила: нормально. Спросила про Антона, она сказала: тоже нормально. Мне не понравилось, как мало она рассказывает. После звонка я пожаловалась Алексею:

— Раньше могла час со мной разговаривать. Теперь всё вытягивать надо.

Муж вытаскивал из духовки противень с запечёнными овощами. Попросил подождать, пока поставит его на плиту. Когда выпрямился, я уже открыла переписку с дочерью снова.

Мне было пятьдесят восемь, Алексею шестьдесят. Юля в тридцать один жила во Львове с мужем, работала в небольшой фирме, где занималась заказами. Подробностей было много, я не всегда успевала понять, кто у них за что отвечает. Но знала, что работа заканчивается не одинаково каждый день. Иногда дочь задерживалась, иногда уходила вовремя и ещё успевала на занятия.

Я тоже работала, четыре дня в неделю в мастерской штор. Когда снимала мерки с ткани или принимала заказчицу, могла не услышать телефон. Только это казалось другим. Я же потом перезванивала. Юля тоже перезванивала, но, по моему внутреннему счёту, недостаточно быстро.

Я не ждала от неё больших рассказов среди рабочего дня. Хотела хотя бы короткое «всё хорошо». Потом, получив его, часто писала ещё: «А что делаешь?» Дочь отвечала, и у меня появлялся следующий вопрос. Иногда она переставала отвечать посреди переписки. Вот это было особенно неприятно. Начали же разговаривать, можно закончить.

Юля несколько раз объясняла, что для неё ответить одним сообщением не значит освободиться для беседы. Я соглашалась. А в следующий раз опять думала: телефон-то в руках.

Однажды я так и написала: «Ну ясно». Два слова, после которых обычно следовал звонок. Я не считала это нажимом. Просто показывала, что мне неприятно. Дочь звонила, начинала торопливо объяснять, я отвечала, что не собираюсь мешать. И следующие десять минут мы всё равно говорили не о том, зачем я сначала взяла телефон.

Я любила наши длинные разговоры. Не только те, где Юля делилась трудностями и я могла помочь. Бывало, она начинала с какой-нибудь смешной фразы, потом вспоминала подругу, переходила к фильму, и я успевала даже забыть, что мы в разных городах. Я сидела на кухне, она ходила у себя по комнате; слышала, как отодвигается стул, как Антон спрашивает, будет ли она чай. Мне нравилось это присутствие в её доме.

Когда разговор заканчивался быстро, я смотрела на маленькие цифры длительности звонка. Восемь минут. Пять. Казалось, вместе с ними уменьшается моё место в её жизни. Я ничего не говорила про цифры Алексею. Сама понимала, как это выглядит. Но перестать считать от одного понимания не получалось.

В четверг вечером она позвонила сама. Я обрадовалась, сразу пошла с телефоном в комнату, чтобы Алексей не включил телевизор рядом. Дочь начала рассказывать, как они с Антоном переставляли мебель.

— Стол наконец у окна. Я тебе фотографию пришлю.

Фотография пришла тут же. На подоконнике лежала рулетка, возле стола стоял стул с полосатой подушкой. Я рассматривала, довольная, что узнаю их квартиру по углу стены.

— Хорошо получилось. А вчера вечером вы тоже этим занимались?

— Нет. Вчера Антон работал, я гуляла.

— Одна?

— С Олей.

Я знала Олю, её подругу. Но в голове уже щёлкнуло: вчера я тоже звонила, дочь ответила позже.

— Значит, гулять время было.

Юля перестала рассказывать.

— Мам, я не хочу потом объяснять, почему в этот час не разговаривала с тобой.

— Я просто спросила.

— Ты спросила не про прогулку.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Сидела одна, дочь не могла этого видеть, но всё равно отвернулась от телефона.

— Больше ничего не спрашивать?

— Спрашивай. Только не надо, чтобы каждый ответ становился доказательством, что я могла позвонить раньше.

Мы закончили разговор сухо. Фотография стола осталась у меня в переписке. Я открыла её ещё раз, увеличила полосатую подушку. Прежде мне хотелось узнать, где Юля её купила. Теперь я решила не спрашивать. Пусть сама рассказывает, если захочет.

В пятницу на работе я всё думала об этом. Заказчица выбирала между двумя почти одинаковыми тканями, меняла решение, просила отложить обе. Я слушала, раскладывала образцы, заново считала ширину. Телефон лежал в ящике стола. Когда женщина ушла, я достала его, увидела сообщение от Нади: она уже взяла билеты, встречаемся у входа без двадцати семь.

Ответила «хорошо» и снова убрала телефон. На секунду подумала: вот ведь, я могла написать Наде, а Юле не позвонила. Но дочь, наверное, сама занята. У неё рабочий день.

Мы с Надей давно хотели выбраться вдвоём. Ей было пятьдесят девять, она жила в соседнем дворе. Обычно собирались погулять, потом начинался дождь, у одной появлялись дела, другая уставала. На этот раз Надя сказала: давай выберем сеанс и действительно пойдём. Я выбрала фильм, который мне давно был интересен.

Алексей уехал к брату помогать с полками, обещал вернуться вечером. Я поела дома, переоделась и вышла заранее. Надя ждала у входа, мёрзла, прятала нос в воротник.

— Пойдём скорее, — сказала она. — Я уже всех входящих пересчитала.

В зале я убрала звук и положила телефон глубоко в сумку. Не в знак обиды на дочь. Просто не хотелось сидеть, прижимая экран к коленям, и пропускать фильм. Прошлый раз именно так и было: я всё поглядывала, не написал ли кто, а потом спрашивала Надю, почему героиня вдруг оказалась в другом городе.

Сначала рука несколько раз тянулась к сумке. Потом я перестала. На экране шла история про совсем других людей, и мне хотелось узнать, чем она закончится.

После сеанса мы вышли в освещённый холл. Надя стала искать перчатку, я достала телефон. Два пропущенных от Юли, сообщение: «Мам, ты где?» И ещё одно: «Перезвони».

Я сразу набрала.

— Что случилось?

— Ничего. Ты чего не отвечаешь?

— Я в кино была.

— Сразу написать нельзя было?

Я открыла рот. Надя стояла рядом с найденной перчаткой, спрашивала глазами, ждать ли. Я кивнула ей, отвернулась к стене.

— Мы смотрели фильм, Юль.

— Я поняла. Я просто хотела спросить, где лежит фотография с бабушкой. Та, где мы втроём, на даче. Ты её не находила?

Я знала, о какой фотографии речь. Юля хотела распечатать её себе, мы договаривались поискать на выходных.

— В коробке в шкафу. Дома посмотрю.

— Хорошо.

— А чего два раза звонила?

Дочь ответила не сразу.

— Не знаю. Не взяла, я ещё раз набрала. Потом подумала, что опять скажешь: почему мне не звоните. Вот и написала.

Я стояла среди людей, выходивших из зала, с сумкой, сползавшей с плеча. Хотела сказать, что ничего бы такого не сказала. Но могла. Если бы обнаружила один пропущенный, а потом узнала, что Юля весь вечер была свободна, наверняка объяснила бы ей, как мало нужно матери.

— Я ещё с Надей немного пройдусь, — сказала я. — Когда домой приду, позвоню. Ты сможешь?

— Сегодня уже поздно будет. Давай завтра.

Мы попрощались. Надя спросила, всё ли нормально. Я сказала: да. Она предложила зайти выпить чаю, пока не надо ехать домой. Я сначала ответила, что лучше пойду искать фотографию. Потом вспомнила: мы договорились на завтра.

— Давай зайдём.

В кафе Надя рассказывала, что подумала про конец фильма. Мне хотелось вставить своё, но я всё возвращалась мыслями к дочери. К её голосу, которым она спросила, нельзя ли было сразу написать.

— Свет, ты меня слышишь? — спросила Надя.

Я подняла глаза.

— Плохо. Прости. Я с Юлей поссорилась.

Надя подвинула чашку ближе к себе, приготовилась слушать. Я начала с четверга, потом вернулась к сообщению про снег. Получалось путано. Подруга уточняла, что именно Юля сказала, а что я только подумала.

Когда я дошла до сегодняшнего звонка, самой стало слышно, как одинаково у нас всё выходит.

— Я ведь правда не могла ответить, — сказала я.

— Не могла? — Надя посмотрела на сумку.

— Могла выйти из зала. Просто не хотела.

Она кивнула. Не стала дальше объяснять. Попросила только сказать, готова ли я теперь обсуждать фильм, или лучше поговорим про дочь.

Мы ещё немного поговорили про Юлю. Потом я спросила, почему Наде понравился последний разговор героев. И наконец смогла слушать ответ.

Дома Алексей уже вернулся. Я рассказала про кино, сняла сапоги, поставила греться ужин. Не стала немедленно звонить дочери вопреки тому, что сама предложила завтра. Написала лишь, что дома, фотографию поищу утром. Не добавляла, что она может не отвечать: в этот раз я действительно ничего не спрашивала.

Утром нашла снимок, сфотографировала при дневном свете и отправила Юле. Она ответила сердечком. Я посмотрела на него и отложила телефон. Сердечко не было отказом разговаривать. Оно вообще ничего не сообщало о том, чем дочь занята сейчас.

После обеда я спросила, удобно ли вечером созвониться. Юля предложила около восьми.

До этого времени я успела несколько раз придумать начало разговора. Одно даже набрала: «Я всё поняла, больше не буду тебя беспокоить». Посмотрела на него и вспомнила своё «ну ясно». Дочь опять должна была бы меня останавливать, говорить, что я не беспокою, что надо звонить. Я убрала написанное. Юля уже предложила время, не отказалась разговаривать. Оставалось дождаться вечера, а потом сказать то, что я действительно поняла, без просьбы немедленно доказать мне свою любовь.

В восемь Юля позвонила сама.

— Мам, спасибо за фотографию. Там у бабушки такая смешная панама, я совсем забыла.

Моей мамы не было уже шесть лет. Мы немного вспомнили тот день на даче. Как Юля отказывалась уходить с улицы, как бабушка накрывала на стол, а я всё пыталась успеть полить грядки. Мне хотелось остаться в этом разговоре, где у нас всё общее и никто не обижен.

Но я сказала:

— Юль, я про звонки думаю со вчерашнего вечера. Ты не должна была среди прогулки объяснять, почему мне не перезвонила сразу.

Дочь молчала, и я продолжила:

— Я сама сидела в кино. Могла выйти, не захотела. И ничего плохого в этом не было.

— Конечно не было, мам.

— А тебе я не оставляю такой возможности. Прости.

Она выдохнула. Не торжествующе. Скорее устало.

— Мне иногда хочется просто прислать тебе что-нибудь. Стол показать. И не считать потом, на сколько минут я этим согласилась разговаривать.

Я кивнула, забыв, что она не видит.

— Присылай. Я про подушку тогда хотела спросить.

— Про какую?

— Полосатую, на стуле.

Дочь засмеялась, сказала, что купила её давно, ещё на старой квартире. Я спросила, как могла не заметить. Она ответила: наверное, раньше сверху всё время лежала одежда.

Мы не составляли расписание обязательных звонков. Договорились предлагать время, если хотелось поговорить подольше, и говорить прямо, когда разговор неудобен. Я не обещала никогда не волноваться. Только не превращать каждую паузу в вопрос, нужна ли я дочери.

— Ты только не начни теперь специально не звонить, — добавила Юля.

Я даже возмутилась:

— Зачем мне специально?

— Ты вчера сказала: больше ничего не спрашивать. Я не этого хочу.

Мне пришлось поправить её: не вчера, а в четверг. Зачем-то это показалось важным. Дочь ответила, что помнит смысл. Я тоже помнила. Собиралась обидеться так, чтобы она пришла объяснять, как сильно всё-таки хочет моих вопросов.

— Не буду, — сказала я. — Мне самой хочется тебе звонить. Я не умею вот так совсем молчать.

— И не надо совсем.

За дверью Алексей негромко спросил, буду ли я чай. Я ответила, что скоро выйду, и повернулась обратно к телефону. Дочь засмеялась: у нас, оказывается, тоже все разговоры заканчиваются чаем. Я сказала, что иногда начинаются.

Юля тоже сказала, что будет яснее отвечать, когда сможет поговорить, если знает. И спросила, не обиделась ли я вчера, когда она предложила перенести разговор. Я честно ответила, что сперва обиделась, а потом пошла с Надей пить чай.

— Хорошо, — сказала дочь. — Сходите ещё куда-нибудь. Ты мне потом расскажешь.

Через неделю она прислала фотографию того же стола. На нём стояла чашка, лежала раскрытая тетрадь. Подпись была короткая: «Теперь тут и работать хочется».

Я написала, что получилось уютно. Дочь не ответила. Я заметила это, когда заглянула в телефон перед ужином. Уже хотела спросить, где она, потом вспомнила: она показала мне стол. Я его увидела.

За ужином рассказала Алексею, что Юля наконец устроила себе удобное место. Муж спросил, куда они дели старую тумбу. Я не знала. Сказала, что спрошу в другой раз.

А после ужина позвонила Надя. Предложила выбрать новый фильм. Я открыла сеансы и стала читать ей названия вслух.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий