Я оплатила часть свадьбы дочери. Она сказала, что замуж не пойдёт

Ирина достала из шкафа новые туфли, когда Анна сказала, что свадьбы не будет. Одну уже успела надеть. Вторая лежала на боку, блестела пряжкой. Ирине почему-то стало важно поставить её ровно. В пятьдесят девять лет ей редко хотелось примерять нарядное посреди обычного вечера; сегодня собиралась показать дочери весь свой костюм.

— Поссорились?

— Нет, мам. Я не выйду за Рому.

Мать с короткими волосами с проседью в сиреневой блузке сидит возле открытого шкафа с одной новой туфлей на ноге; взрослая дочь в синей рубашке и джинсах стоит у двери с коричневой сумкой

До свадьбы оставалось три недели. Ресторан в Виннице заказали ещё весной, платье забрали, родственники получили приглашения. Вчера Ирина говорила сестре, что жених хороший: спокойный, работает, за четыре года ни одного громкого скандала. Теперь сидела в одной туфле и ждала, когда дочь назовёт причину, которую можно будет устранить.

Анне был тридцать один год. Она стояла у двери комнаты с сумкой через плечо. Не раздевалась, хотя пришла к родителям домой, где знала каждый скрип пола. Ирина заметила сумку, потянула губы.

— Ты проходи. Что встала?

Дочь села на край дивана. Сообщила, что они с Романом уже поговорили. Свадьбу отменяют, расходятся. Несколько дней она поживёт у подруги, потом найдёт жильё. Просить комнату у родителей не собиралась.

— Почему?

Анна провела ладонью по колену.

— Он хочет ребёнка. Скоро. А я не хочу.

— Прямо сейчас никто и не заставляет.

— Он думает, через год. Я всё говорила: посмотрим. И сама понимала, что не хочу ни через год, ни через два. Может, вообще не захочу. Рома вчера спросил, чего мы ждём после свадьбы. Я наконец ответила.

Ирина стянула туфлю. Под пяткой остался край магазинной наклейки; она принялась его поддевать.

— Сказала бы раньше.

— Надо было.

Этот ответ рассердил сильнее спора. Дочь соглашалась, а исправлять ничего не собиралась. Ирина ждала жалобы на жениха, на его мать, на нечаянную обиду. Оказалось, виноватого, которому можно позвонить, нет.

— Вы взрослые люди. О таких вещах договариваются.

— Мы попробовали. Я не могу обещать ему ребёнка, чтобы сейчас не расставаться.

Владимир пришёл из кухни, остановился в дверях. Ему был шестьдесят один, он только что закончил разбирать слив под мойкой и держал в руке тряпку.

— Что случилось?

Ирина ответила прежде дочери:

— Аня передумала замуж выходить.

Он посмотрел на Анну. Она снова объяснила, короче. Отец слушал, вытирал сухие пальцы.

— И Рома что?

— Расстроен. Я тоже.

Ирина едва не сказала: не похоже. У Анны не текла тушь, она не просила маму всё наладить. От этого её решение казалось легковесным, как внезапно разонравившееся платье.

— Ты понимаешь, сколько уже потрачено?

Дочь убрала руку с колена.

— Понимаю. Мне очень жаль.

Весной Ирина сама предложила оплатить часть праздника. Долго откладывала деньги, могла позволить подарок и радовалась, что помогает без необходимости занимать. Анна сначала отказывалась от такой суммы. Мать даже обиделась: одна дочь, разве нельзя сделать приятное?

Теперь приятное лежало между ними, и Ирина называла оплаченное по пунктам. Анна слушала. На третьем пункте Владимир положил тряпку на подоконник.

— Ир, она слышит.

— А я хочу понять, что нам теперь делать.

— Я сегодня начну всем звонить, — сказала дочь. — Со своими заказами тоже разберусь.

— Мне Наташе что сказать? Что ты четыре года думала и ещё не надумала?

Анна подняла глаза.

— Что свадьбы не будет.

Просто, словно этого достаточно для старшей сестры Ирины, которая уже выбрала наряд и заказала билеты. Для двоюродных, обещавших приехать. Для всех разговоров о том, какая красивая получится пара.

Когда дочь уходила, Ирина не обняла её. Стояла у шкафа и говорила о сроках. Анна кивала, держа сумку двумя руками.

— Я думала, ты хоть немного за меня порадуешься, — сказала она уже в прихожей.

— Ты сама слышишь, что говоришь?

— Я боялась тебе сказать. Больше, чем Роме.

Дверь закрылась негромко. Ирина вернулась в комнату, убрала туфли в коробку. Владимир спросил, будет ли она ужинать. Она ответила, что не хочет, и через полчаса съела на кухне холодную котлету, стоя над тарелкой.

Сестре позвонила на следующее утро. Наталье было шестьдесят три. Она жила в другом городе, говорили они часто, обычно про всё сразу. Ирина начала со свадьбы и сказала ровно то, что чувствовала: дочь всё отменила, потому что сама не знает, чего хочет. Жених нормальный, жить есть где, а ей опять не так.

— А деньги? — спросила Наталья.

— Вот именно.

Про разговор о ребёнке Ирина рассказала мимоходом. Получилось, что молодые разошлись во мнениях, а Анна вместо разумного терпения хлопнула дверью. Сестра возмутилась вместе с ней. После звонка стало легче. По крайней мере, одна близкая женщина не считала всё это пустяком.

Днём Анна прислала сообщение: «Ты тёте Наташе сказала, что я вас использовала?»

Ирина тут же набрала её.

— Я такого слова не говорила.

— Она мне позвонила. Спросила, когда я повзрослею и перестану тратить родительские деньги на свои капризы.

— Она переживает.

— Мам, я вчера тебе рассказала. Сегодня должна ещё ей объяснять?

Ирина села на стул. На столе лежал список телефонов людей, которым предстояло сообщить об отмене.

— Наташа резкая. Ты же знаешь.

— Знаю. Поэтому с ней про Рому не советовалась.

Дочь замолчала. Слышно было, как где-то рядом закрывают окно.

— Я сама тебе скажу, что она неправильно поняла, — начала Ирина.

— Мне не надо. Ты ей скажи.

Впервые за два дня у Ирины кончились слова. Анна попрощалась: ей нужно было работать. Не хлопнула дверью, не бросила трубку. Ушла из разговора, в котором мать по-прежнему собиралась защитить её от чужой резкости, не замечая собственного участия.

Вечером Владимир собирал в ящик вчерашние инструменты. Ирина села напротив.

— Я ведь не говорю, чтобы через силу выходила.

— А как?

— Ну хоть подумала бы.

— Она думала. Только нам сказала в конце.

Ирина подняла на него глаза.

— А тебе совсем не жалко?

— Жалко. Мне Рома нравится. И деньги жалко. Я уже придумал, как с ним на рыбалку поеду, представляешь?

Он усмехнулся и положил отвёртку в ящик.

— Не знаю я, правильно ли они делают. Но свадьбой это не проверишь.

Муж не объявлял себя счастливым отцом свободной дочери. Ему тоже хотелось праздника, зятя, потом, возможно, внуков. Ирина посмотрела на его руки. После работы под мойкой у ногтя осталась тёмная полоска, которую он не смог отмыть. Захотелось взять его за палец и соскоблить. Она так и сделала. Он терпел, потом сказал: больно, Ир.

На следующий день требовалось подтвердить отмену её части заказа. Ирина надеялась оттянуть звонок до вечера, но ответить всё равно пришлось. Уточнила, что уже сделано, что можно отменить, сколько останется из оплаченного. Условия оказались менее приятными, чем она себе представляла. Часть денег вернули, остального уже не будет.

Она закончила разговор, посидела с телефоном в руке. Эти деньги могла потратить на себя. Не на необходимое лекарство, не на последний хлеб; на хорошую поездку, о которой давно говорили с Владимиром. От этого потеря не становилась выдуманной.

Хотелось немедленно сообщить дочери сумму. Ирина даже открыла переписку. Прочла вчерашнее «я вас использовала?» и закрыла, ничего не отправив.

Потом вспомнила, как Анна весной спрашивала: точно ли маме удобно столько отдавать. Ирина отмахнулась. Сказала: подарок, бери, больше не обсуждаем. Никакой свадьбы при любых обстоятельствах в ответ не требовала. Тогда ей и в голову не пришло, что подарок можно будет развернуть другой стороной.

Наталье она позвонила после обеда. Сестра сразу спросила:

— Ну что, образумилась?

Ирина посмотрела на приготовленный список гостей.

— Не надо ей больше звонить про свадьбу.

— Я с ней по-хорошему.

— Она тебе этого не рассказывала. Я рассказала. Ещё и так, будто она всё придумала от скуки.

Сестра не поняла. Напомнила, что они обе вчера были одного мнения. Ирина несколько раз начала отвечать, останавливалась. Наконец сказала:

— Я злюсь, Наташ. Мне стыдно перед людьми, жалко денег. И Рому жалко. Поэтому я тебе половину сказала, а половину пропустила. Они про детей не могут договориться. Это не про цвет салфеток.

— Все боятся сначала.

— Может, и боятся. Я не знаю, что у неё потом будет. Сейчас она не хочет. Пожалуйста, не убеждай её за меня.

Наталья обиделась. Сказала, что в таком случае вообще не полезет. Ирина не принялась уверять, будто сестра ничем не виновата. Договорилась только про билеты: Наталья сама посмотрит, что с ними возможно сделать. Разговор закончился сухо.

Ирине захотелось позвонить дочери и рассказать, как трудно ей далась эта беседа. Вовремя поняла, чего ждёт в ответ. Положила телефон на стол.

На выходных Роман написал Владимиру: можно забрать складные стулья, которые привёз для большого семейного ужина перед свадьбой? Договорились на субботу. Ирина знала о встрече, но всё равно вздрогнула от звонка в дверь.

В тридцать три года Роман был уже совсем взрослым мужчиной. Ирина вдруг увидела это особенно ясно: сам приехал, сам договорился, не надеется, что родители убедят Анну передумать. Поздоровался, спросил, как они.

— Да как, — ответила Ирина.

Он кивнул. Владимир ушёл в кладовку за стульями. Роман помог выдвинуть коробку, придержал дверцу.

Ирина хотела сказать, что не одобряет дочкиной поспешности. Слова уже стояли во рту. Роман взял первый стул и спросил, не осталась ли подкладка, которой он оборачивал ножки.

— Вон там, на полке.

Она принесла старое полотенце. Он аккуратно сложил его между сиденьями.

— Ты на неё сердишься? — спросила Ирина.

Роман потёр подбородок.

— Бывает. А потом вспоминаю, что я тоже хочу по-своему.

Больше объяснять не стал. Выглядел усталым, и Ирина не решилась предложить ему поговорить с дочерью ещё раз. Чужая надежда, которой можно было бы подкрепить свою, вдруг показалась слишком тяжёлой вещью, чтобы вручить её ему между стульями.

Когда он уехал, Владимир долго устраивал обратно коробку в кладовке. Ирина пошла помогать. Оба молчали. На нижней полке осталось вытертое место от ножек стула.

Своим родственникам она звонила сама. Говорила, что свадьба отменена. Кто-то просто сожалел, кто-то спрашивал, не поругались ли семьи. Ирина отвечала, что нет. На настойчивое «так что случилось?» сказала однажды: «Аня не хочет выходить замуж». Помолчала и добавила: «Не надо ей звонить с расспросами».

Это оказалось труднее, чем пожаловаться сестре. Без подробной причины люди оставались при своих догадках, а Ирина не могла управлять ими всеми. Зато больше не слышала в собственном голосе приглашения судить дочь вместе с ней.

Анна вечером написала, что предупредила своих гостей. Отдельно попросила убрать её номер из семейной рассылки про праздник: туда продолжали приходить вопросы о времени сбора. Группу создавала Ирина, долго училась добавлять туда фотографии, гордилась, что всё получается без дочкиной помощи. Теперь открыла, набрала сообщение об отмене, несколько раз перечитала. Рука сама дописала «к сожалению». Удалять эти слова не стала. Отправила и закрыла группу для новых сообщений. В личной переписке спросила Анну, всех ли удалось найти. Дочь ответила: «Одного Роминого друга пока нет. Рома сам ему дозвонится». Оказалось, они ещё могли что-то делать вместе, хотя вместе жить больше не собирались.

Анну она позвала на обед через неделю после первого разговора. Дочь спросила, кто ещё будет. Ирина ответила: только мы с папой. Потом дописала, что про свадьбу уговаривать не станут.

Анна пришла без сумки через плечо, в джинсах, с пакетом слив. Сняла обувь, помыла руки. Ирина слушала воду в ванной, ставила на стол салат. Вспомнила, как стояла тогда у шкафа, не сделав нескольких шагов до прихожей.

Они поели. Владимир спросил про новую квартиру: нашла ли? Пока нет, смотрит комнаты. У подруги хорошо, но надолго оставаться неудобно. Ирина хотела сразу предложить деньги, остановилась. Сейчас дочь рассказывала, а не просила решать.

После обеда мать позвала её на кухню.

— Я Наташе сказала, чтобы больше тебя не трогала. И что сама всё ей не так пересказала.

— Спасибо.

Анна стояла у мойки, держала мокрую ложку.

— Прости, что я первым делом деньги вспомнила.

— Они же правда пропали.

— Часть. Жалко. Но я тебе их подарила.

Дочь опустила ложку к остальным.

— Мне всё равно жалко, мам. Не думай, что мне всё равно.

— Я знаю.

Они ещё немного постояли рядом. Ирина потянулась выключить воду, хотя Анна уже закрыла кран.

— Ты сказала, что я должна порадоваться.

— Я не должна была так говорить.

— А что ты хотела?

Анна посмотрела в сторону комнаты, где отец прибирал посуду.

— Чтобы ты обняла. Мне легче стало, когда я Роме сказала правду. А потом я к вам пришла и опять будто провинилась.

Ирина обняла дочь. Не на прощание, не поздравляя с новым правильным решением. Прижала к себе, почувствовала под ладонью знакомую косточку плеча. Анна сначала стояла жёстко, потом выдохнула ей в шею.

Вечером дочь собралась домой. У двери остановилась, поправила пакет, в который отец сложил ей еду.

— В среду ещё комнату пойду смотреть. На другом конце города, правда.

— Напиши потом, как там.

— Напишу.

Ирина закрыла за ней дверь и не стала сразу возвращаться в комнату. Посидела на тумбочке, где дочь снимала кроссовки. На коврике лежал сухой лист, прилипший к чьей-то подошве. Ирина подняла его за черешок. Из кухни Владимир спросил, что Аня хотела на среду.

— Комнату смотреть.

— Пусть не торопится.

Ирина пошла к нему. На ходу достала телефон и написала дочери, что забыла предложить ей сливы обратно: сама принесла, сама не съела. Анна ответила почти сразу: «Мам, это вам». Ирина положила телефон рядом с вазой. Выбрала одну сливу помягче, разломила пополам и протянула половинку мужу.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий