Нина Романовна позвонила дочери в воскресенье, в половине одиннадцатого утра, когда та, судя по голосу, ещё не проснулась как следует. Семьдесят два года – это такой возраст, когда перестаёшь стесняться звонить по утрам.
Она набрала номер, подождала четыре гудка и приготовилась сказать три слова: мне нужна помощь. За всю свою жизнь она произносила их считанные разы. И каждый раз – только тогда, когда уже не было другого выхода.
Всё началось с анализов в январе.
Не с катастрофы, не с внезапного потрясения – просто с листка бумаги, который участковый врач положил перед ней на стол и сказал буднично, будто речь шла о погоде: «Нина Романовна, вам теперь придётся принимать вот это постоянно. Это поддерживающая терапия, отменить её мы не можем.» Она взяла листок. Прочитала названия препаратов. Молча сложила его вчетверо и спрятала в карман пальто.
Врач посмотрел на неё поверх очков – с тем выражением, каким смотрят на пациентов, которые не задают вопросов и поэтому кажутся либо очень спокойными, либо не понимающими.
– Вопросы есть?
– Нет, – сказала Нина Романовна.
Вышла в коридор, надела пальто, завязала пояс. Коридор поликлиники был длинным и плохо освещённым, вдоль стен стояли пластиковые стулья, на которых сидели люди в разных стадиях ожидания и усталости. Она прошла мимо них, спустилась на первый этаж и вышла на улицу.
На улице было холодно. Январь в этом году выдался сырым – без нормального мороза, без снега, просто с постоянной серой промозглостью, от которой не спасало даже тёплое пальто.
Дома достала телефон, вбила в поисковик первый препарат из списка. Перед глазами мелькнула цена – четыре тысячи восемьсот рублей. Потом второй – шесть тысяч двести. Потом третий. Потом четвёртый.
Она положила телефон экраном вниз.
Посидела немного. Потом взяла его снова и пересчитала. Пятнадцать тысяч двести рублей в месяц. Каждый месяц. Без перерывов.
Пенсия у Нины Фёдоровны – двадцать одна тысяча рублей. Нина Романовна не паниковала.
Она вообще была человеком негромким – не в смысле тихим, а в смысле не склонным к театральности. Это качество сформировалось в ней давно, ещё в те годы, когда она осталась с Дашей вдвоём. Муж ушёл, когда дочери было девять лет.
Не со скандалом и не в никуда – просто однажды сообщил, что у него другая жизнь и другие планы, собрал чемодан и уехал в другой город. Алименты платил первые три года, потом платежи стали нерегулярными, потом прекратились.
Нина Романовна не стала тратить силы на взыскание – устала, да и суть была не в деньгах. Суть была в том, чтобы поднять ребёнка.
Она поднимала. Работала в две смены, когда нужно было. Экономила там, где можно было. Не жаловалась, потому что жаловаться было некому – мать к тому времени уже не вставала, у подруг были свои проблемы, а Даша была ещё слишком маленькой, чтобы понять, насколько бывает трудно.
Привычка справляться самой въелась в характер – так въедается запах на кухне, который уже не замечаешь, потому что он везде.
Теперь она сидела на кухне, ставила перед собой блокнот и начинала считать.
Просто посчитать. Спокойно. Без лишних слов.
За последние тринадцать лет – с тех пор как у дочки Даши родился первый ребёнок, Митя, а потом через три года Таня – внуки каждое лето жили у неё. Июнь, июль, август. Иногда захватывали сентябрь, если Даша с мужем уезжали в отпуск. На каникулах зимой – тоже. На весенних – почти всегда.
Нина Романовна раньше не считала. Точнее – не складывала эти числа в одну строку. Она просто жила с этим как с чем-то само собой разумеющимся. Внуки у бабушки – что тут считать? Это же не работа, это семья.
Но теперь она считала.
Начала с продуктов. Она всегда готовила нормально – не полуфабрикаты, не «пожуём что есть», а каша с утра, суп в обед, компот, булки. Дети росли, ели хорошо. Митя в свои семь-восемь лет ел как взрослый мужчина.
Таня была разборчивее, зато просила сладкое постоянно.
Одежда. Каждое лето она покупала им что-нибудь – сандалии, потому что те, что привозили с собой, уже малы; шорты, панамы, потому что солнце. Даша говорила: «Мне не надо», но смотрела при этом так, что было ясно – надо. По три-четыре тысячи за лето минимум. Иногда больше.
Кружки. Это отдельная история. Митя три года ходил на плавание – абонемент она оплачивала сама, потому что бассейн был рядом с её домом, а возить его было удобно.
Потом он перестал ходить, потому что ему стало неинтересно. Зато Таня захотела на рисование – тысяча двести в месяц, два лета.
Аптека. Дети болели – как все дети болеют. Температура, кашель. Один раз Митя занемог среди ночи – Нина Романовна сама съездила в круглосуточную аптеку, не стала звонить Даше и до утра справилась одна.
Она покупала всё сама, не звонила с вопросами, просто делала.
Развлечения. Зоопарк раз в лето – традиция. Аттракционы в парке. Кино на каникулах, когда выходило что-то для детей.
Мороженое каждый день – это уж точно. Один раз возила обоих в соседний город на поезде специально ради детского театра.
Транспорт. Маршрутки туда-обратно, иногда такси, если дождь или тяжёлые сумки с рынка.
Подарки. На дни рождения она всегда что-нибудь дарила – не дорого, но от себя лично. Книга, конструктор, однажды – набор акварели для Тани, о котором та мечтала с весны.
Прочее. Обои в прихожей переклеивала за свой счёт, когда Таня разрисовала фломастерами. Купила Мите велосипед на десятилетие – старый развалился, а лето без велосипеда какое лето. Раза три чинила что-то в квартире, что дети случайно сломали.
Она писала, зачёркивала, пересчитывала. Округляла в меньшую сторону – на случай, если ошибается. Откладывала блокнот, шла за чаем, возвращалась.
За тринадцать лет – больше семисот тысяч рублей.
Из пенсии. Из той самой пенсии, которой теперь не хватало на лекарства.
Нина Романовна убрала блокнот в ящик стола.
Не потому, что хотела использовать эти цифры как аргумент или предъявить их дочери в разговоре. Нет. Она просто хотела знать точно – не приблизительно, не «ну, много», а точно.
Она нашла листок с названиями препаратов, развернула его.
Набрала номер Даши.
– Алло, мам? – голос у дочери был сонный, немного удивлённый. Воскресенье, половина одиннадцатого – видимо, рассчитывала поспать.
– Даша, прости, что в такое время. Мне нужно с тобой поговорить.
– Да, конечно, что случилось?
Нина Романовна сказала всё коротко. Анализы, врач, список препаратов, цена. Объяснила, что из пенсии не покрывается, что нужна помощь с пятнадцатью тысячами в месяц.
Сказала, что понимает – это не маленькая сумма, но хотя бы первые несколько месяцев, пока она разберётся с документами на льготы.
Пауза на том конце была долгой. Нина Романовна слышала, как Даша что-то говорит вполголоса – наверное, Вадиму, мужу. Слов было не разобрать.
– Мам… – голос у дочери стал другим. Не жёстким, нет – скорее таким, каким говорят, когда заранее решили ответ и теперь подбирают слова помягче. – Мам, ты понимаешь, у нас сейчас очень сложная ситуация. Ипотека – ты же знаешь, мы взяли три года назад, платёж большой. Плюс машина в кредите. И дети – кружки, репетитор у Мити по математике… Мы сами еле-еле сводим концы.
– Я понимаю, – сказала Нина Романовна.
– Может, у тебя есть какие-то накопления? Или можно оформить льготы на лекарства? Ты узнавала?
– Узнаю, – сказала Нина Романовна. – Разберусь.
– Мам, ну ты не обижайся, правда. Просто сейчас реально нет возможности. Если бы была – ты же знаешь, я бы сразу. Это же ненадолго, пока ситуация не выровняется.
– Я знаю. Не обижаюсь.
Она положила трубку.
Потом долго сидела за столом. Не плакала – она вообще редко плакала, это тоже старая привычка. Просто сидела и смотрела на блокнот в ящике стола. Думала о том, что Даша не соврала.
Ипотека у них действительно есть – Нина Романовна знала, что три года назад они купили трёшку в новом районе, специально чтобы у детей были отдельные комнаты.
Она достала блокнот снова. Написала сверху: «Что делать». Написала первый пункт: льготы на лекарства через поликлинику. Написала второй: уточнить у врача, есть ли аналоги подешевле.
Закрыла блокнот.
Разберёмся.
Февраль прошёл в звонках и хождениях.
Сначала она снова пошла к участковому врачу и спросила напрямую: есть ли льготные рецепты по её диагнозу.
Врач объяснил, что при её заболевании положены льготные препараты по региональному перечню – надо собрать документы и подать заявление на льготное лекарственное обеспечение прямо в поликлинике. Нина Романовна собрала всё в тот же день, подала. Сказали – рассмотрят в течение месяца.
Тридцать дней.
Она вышла на улицу, посчитала в уме: февраль почти кончился, значит, ответ будет в конце марта. За это время нужно было купить лекарства самой.
Заодно врач посмотрел список ещё раз и сказал, что один из препаратов можно заменить – он дешевле примерно на тысячу восемьсот, действующее вещество то же, но производитель другой. «Попробуйте, если почувствуете разницу – вернёмся к оригиналу». Нина Романовна попробовала. Разницы не почувствовала. Уже хорошо.
В марте она достала конверт, который хранился за томом энциклопедии в книжном шкафу. Там лежали восемьдесят тысяч – она откладывала их годами, понемногу, на случай непредвиденных расходов. Называла для себя этот конверт «на крайний случай», не уточняя вслух, что имеет в виду. Взяла тридцать тысяч. Купила лекарства на два месяца.
Пока хватит.
В конце марта из поликлиники позвонили – решение было положительным. Один препарат из четырёх теперь выдавался по льготному рецепту бесплатно – он входил в региональный перечень по её диагнозу. Это снизило ежемесячные расходы на четыре тысячи.
Нина Романовна посчитала заново. Лекарства – девять тысяч. Она умела жить на мало. Это тоже был навык.
Даша позвонила в начале июня.
Голос был лёгким, почти праздничным – так говорят люди, которые предвкушают что-то приятное и хотят поделиться этим настроением.
– Мам, привет! Ты как?
– Хорошо. Справляюсь.
– Слушай, мы с Вадимом хотели тебя обрадовать. Мы в июле в Турцию летим! Наконец-то. Мы давно не отдыхали вдвоём, знаешь, просто устали ужасно, надо хоть десять дней просто побыть людьми. – Она засмеялась. – Слушай, ты не могла бы взять детей? Как обычно?
Пауза.
Нина Романовна смотрела на блокнот, который лежал перед ней. В нём теперь было несколько страниц цифр и коротких записей. Она знала их наизусть.
– Даша, – сказала она, – я не смогу.
– Что? – дочь, кажется, не поняла. Тон был таким, будто она услышала что-то на другом языке.
– Не смогу взять детей на это время.
– Мам, ну это же не целое лето, это десять дней. И вообще, в июле каникулы, ты всегда брала их раньше…
– Я знаю, что брала. В этот раз не смогу.
Молчание стало другим – напряжённым.
– Ты обиделась, – сказала Даша. Не вопрос.
– Нет.
– Мам, ну это же из-за лекарств, да? Ты обиделась, что мы тогда не смогли помочь?
– Даша, я не обиделась. Я говорю о другом. Ты сказала, что у вас нет возможности дать пятнадцать тысяч. Я это приняла и не возвращаюсь к этому разговору. Но у меня тоже теперь нет возможности брать внуков так, как раньше. Это просто честно.
– Но это разные вещи! Это же дети, это же внуки!
– Да, – согласилась Нина Романовна. – Мои внуки. Которых я очень люблю. Но когда я их беру – я трачу деньги. Еда, кружки, одежда, экскурсии. Это всегда стоило денег. Просто раньше я об этом не говорила.
Молчание растянулось.
– А кто тогда с ними будет? – спросила Даша наконец. Голос стал чуть растерянным.
– Не знаю, – сказала Нина Романовна. – Мне нужны деньги на лекарства.
Она произнесла это ровно – без интонации, просто как факт. Но когда положила трубку, поняла, что в этой фразе сжалось что-то такое, что копилось долго и никуда не уходило – просто лежало тихо, как пыль в книгах, которые давно не открывают.
Не злость. Не обида в привычном смысле – не то острое, что хочется немедленно выплеснуть. Просто усталость. От того, что ты жила одним счётом, а дочь, оказывается, – совсем другим.
Она не просила многого. Она вообще старалась не просить.
Тринадцать лет она не просила ни рубля за то, что летом её квартира превращалась в детский лагерь – с криком, беготнёй, вопросами «а можно ещё мороженое», с Митиными конструкторами, рассыпанными по всему полу, с Таниными рисунками на обоях в прихожей – маленькие человечки с большими головами, нарисованные фломастером прямо на светлых обоях.
Нина Романовна тогда переклеила обои за свой счёт – купила рулоны, наняла мастера – и не сказала ни слова.
Она не просила, когда ночью не спала, потому что у Мити поднялась температура до тридцати девяти и нужно было каждый час проверять. Не просила, когда Таня разбила чайный сервиз – старый, советский, с золотым ободком, подарок коллег когда-то очень давно – и расплакалась так, что Нина Романовна обняла её и сказала тихо: ничего страшного, просто фарфор.
Не просила, когда однажды в августе Митя столкнулся на велосипеде с соседским мальчиком. И её маленький внук пришёл домой с содранными ладонями и трясущейся губой – она промыла, забинтовала, успокоила, и только потом позвонила Даше сказать, что всё хорошо.
Она не считала это жертвой.
Она любила внуков – по-настоящему, не для отчётности.
Просто теперь, когда она сложила цифры, они перестали быть абстрактными. Они стали конкретными. Семьсот тысяч.
Июнь Нина Романовна провела тихо.
По утрам шла на рынок – там картошка и морковь были дешевле, чем в магазине. Готовила на два дня вперёд. Читала по вечерам – у неё было много книг, купленных за годы работы, когда деньги были, и она радовалась этому запасу теперь. Толстые тома, которые она когда-то читала торопливо, урывками, а теперь читала медленно и с удовольствием.
Даша не звонила несколько недель.
Нина Романовна замечала это молчание, но не вела ему счёт. Она не умела обижаться продолжительно – обида требует много энергии, а энергию лучше было тратить на другое.
В середине июня позвонила Таня – сама, без родителей, с телефона, который ей подарили на день рождения в мае.
– Баб, привет.
– Привет, Таня.
– Ты как?
– Хорошо. А ты как?
– Нормально. – Пауза. – Баб, мы в этом году не едем к тебе?
– Пока не знаю, – сказала Нина Романовна.
– А почему?
– Так получилось, Таня. Взрослые дела.
– Понятно, – сказала Таня, хотя было ясно, что непонятно. – А я скучаю.
– Я тоже.
– Ладно. Пока, баб.
– Пока, Танечка.
Даша позвонила снова в конце июня.
На этот раз без предисловий и без праздничного тона:
– Мам, мне надо с тобой поговорить нормально.
– Говори.
– Ты злишься. Я понимаю, что злишься, даже если говоришь «нет».
– Даша, я не злюсь.
– Тогда объясни мне. Потому что я не понимаю. Ты никогда так не делала – никогда не отказывала в детях. И вдруг теперь…
– А ты никогда не отказывала мне, – сказала Нина Романовна. – До января.
Молчание.
– Я понимаю, что тебе было тяжело это слышать, – продолжила она. – И я не говорю, что ты плохая дочь. Я говорю о другом. Ты сказала «нет» – и у тебя были причины. Я сказала «нет» – и у меня тоже есть причины. Это одно и то же.
– Но это же дети, мам. Это не деньги.
– Дети стоят денег, Даша. Это не упрёк – это просто факт. Еда стоит денег. Кружки стоят денег. Одежда. Аптека. Я никогда тебе этого не говорила, потому что мне не нужна была благодарность. Но теперь получается, что я молчала – и ты действительно не знала.
– Ты посчитала, – сказала Даша тихо. Не вопрос – утверждение.
– Да.
– И сколько получилось?
– Больше семисот тысяч. За тринадцать лет.
Долгое молчание. На этот раз другого качества – не оборонительное, не раздражённое. Растерянное. Нина Романовна слышала, как дочь дышит.
– Мам, я не думала об этом так, – сказала Даша наконец. Голос стал тише.
– Я знаю.
– Ты никогда не говорила, что тебе трудно.
– Это и не было трудно. Мне нравилось. Но это не значит, что было бесплатно.
Даша снова помолчала. Потом сказала – совсем другим тоном, без защиты в голосе:
– Мам, прости. Я правда не думала. Я видела, что тебе с ними хорошо – и думала, что всё само собой. Что тебе это в радость и ты сама этого хочешь. Я не думала про деньги.
Разговор закончился без ссоры и без официального примирения – просто завершился, как завершаются разговоры, в которых что-то важное наконец названо вслух.
Даша сказала, что им с Вадимом нужно поговорить. Нина Романовна сказала: хорошо.
Через три дня Даша написала в мессенджере – коротко, без долгих предисловий:
Мам, мы с Вадимом поговорили. Будем переводить тебе десять тысяч в месяц стабильно. Я понимаю, что это не все пятнадцать, но столько мы можем точно. Если что-то изменится в лучшую сторону – добавим. Прости, что не думали раньше.
Нина Романовна прочитала. Не сразу ответила – посидела с телефоном в руках, подумала. Подумала о том, что правильный ответ здесь – не «наконец-то» и не «я так и знала», и не длинный текст с объяснениями. Нужно было принять. Без условий.
Написала: Хорошо. Договорились.
Потом немного подумала и добавила: Пусть внуки приезжают в июле.
