Андрей позвонил в половине седьмого, когда я стирала с ладони синюю пасту. Проверяла тетради, не заметила, что ручка потекла. На среднем пальце осталось пятно, похожее на чернильный напёрсток.
— Ира, ты дома? Можно на десять минут зайти?
Мы развелись восемь лет назад. У него давно не было ключей от моей квартиры, у меня — привычки прислушиваться к лифту. Иногда он заходил, когда наша дочь приезжала с мужем. Иногда я звонила ему спросить, не осталась ли у него какая-нибудь семейная фотография. В двадцать лет я не умела держать фотоаппарат ровно, а он умел, и большая часть Юлиного детства сохранилась у него.

Я решила, что дело в фотографиях.
Он принёс яблоки в прозрачном пакете. Положил на кухонный стол, сел на край стула и спросил, всё ли у меня нормально с работой. Андрей всегда начинал с работы, если хотел поговорить о чём-то неприятном. Когда мы были женаты, я научилась ждать, пока кончится эта обязательная часть.
— Ольга фамилию мою взяла, — сказал он наконец.
Я знала. Они поженились два месяца назад. Юля поздравила их, я передала поздравление через неё. Ни великодушного букета, ни горькой бессонной ночи у меня не было. Утром после известия я ходила выбирать зимние сапоги, долго спорила с продавцом о подъёме и вернулась без покупки.
— Ну и хорошо, если ей нравится.
— Понимаешь, получается странно. Две Ирины… То есть две Коваленко. Ты и она.
— Ирина одна. Ольга другая.
Он нетерпеливо поправил пакет. Яблоко покатилось по столу, я поймала его у самого края.
— Не придирайся к словам. Я вот думаю: может, тебе вернуть Мельник? Ты же теперь сама по себе.
Я посмотрела на его руки. Он снял перчатки и держал их вместе, большим пальцем разглаживая шов. Раньше, собираясь попросить меня поехать к его родителям вместо него, он точно так же складывал носовой платок.
— Мне не нужно возвращать фамилию, Андрей.
— Я не говорю, что нужно. Прошу по-человечески. У нас теперь семья. Зачем эти напоминания?
В коридоре зазвенел телефон, оставленный на обувной тумбе. Я не пошла отвечать. Впервые за весь разговор захотелось встать, открыть дверь и сказать ему что-нибудь такое, после чего яблоки останутся лежать в пакете до весны.
Вместо этого я спросила:
— Напоминанием о ком я стала?
— Вот опять ты всё переворачиваешь.
Он говорил ещё минут пять. О неудобстве, о том, что людям приходится объяснять. Я не поняла, каким людям. У нас были разные адреса, разные знакомые, разные утренние маршруты. Общая дочь прекрасно различала своих родителей и не путала меня с новой женой отца.
— Ольге неприятно, — сказал он под конец.
Это прозвучало как окончательное доказательство. Я даже услышала знакомую интонацию: вопрос уже решили двое, третий почему-то мешает исполнить.
— Я фамилию менять не собираюсь. Мне завтра рано вставать.
Он забрал перчатки, яблоки оставил. У двери спросил, не из вредности ли я упираюсь. Я ответила, что нет, и закрыла за ним.
Потом всё-таки позвонила Вере.
— А я бы поменяла, — сказала она. — Давно пора. Чтобы ничего от него не осталось.
Вера желала мне добра. В день нашего развода она приехала с горячими пирожками и не произнесла ни одного вопроса, на который требовалось бы отвечать. Я до сих пор была ей за это благодарна. Но сейчас её уверенность рассердила меня почти так же, как Андреева.
— У меня от него дочь осталась. Её тоже куда-нибудь деть?
— Ир, ну зачем ты так? Я про фамилию.
— Я поняла.
Мы обе замолчали. Потом Вера спросила, купила ли я сапоги, я сказала, что опять нет, и мы закончили разговор как женщины, которые нечаянно задели друг друга и пока не знают, с какой стороны подойти к больному месту.
В шкафу лежала коробка с документами. Я достала свой старый студенческий билет. С фотографии смотрела Ирина Мельник, девятнадцать лет, волосы до плеч, белая блузка с кривым воротником. Блузку я помнила: она страшно электризовалась, липла к спине и была куплена потому, что другой подходящей в магазине не оказалось.
Удивительно, как мало я знала про эту девушку. Тогда мне казалось, что к тридцати стану спокойной и буду сразу понимать, когда меня пытаются обмануть. В тридцать я качала Юлю с температурой и плакала от усталости в ванной. В сорок училась соглашаться с тем, что дети на уроках иногда смеются не надо мной, а просто потому, что им четырнадцать. В сорок девять разводилась и не знала, как привыкнуть ужинать одной.
Мельник не ждала меня в коробке, нетронутая и свободная. Возвращение к её фамилии не могло вернуть мне девятнадцать лет. Как и оставшаяся фамилия Коваленко не продлевала мой брак.
Мы прожили вместе двадцать семь лет. В какие-то годы нам было хорошо, в последние — почти нечего было сказать за ужином. Я не хотела возвращаться в ту квартиру, где мы могли весь вечер говорить о продуктах и не спросить друг друга ни о чём важном. После развода сначала страшилась тишины, потом полюбила её. Это не делало общие годы ошибкой. Но и менять сегодняшний покой на возможность опять называться женой Андрея мне не хотелось.
Наутро я пришла в школу раньше обычного. В учительской пахло мокрыми куртками и кофе. У моего стола стоял молодой мужчина с пакетом булочек.
— Ирина Петровна, вы меня не узнали?
Я узнала глаза и никак не могла совместить их со взрослым лицом.
— Саша?
Он засмеялся. Александр, конечно. Уже отец, работает, носит бороду. Но для меня ещё тот мальчик, который один раз решил задачу совершенно неправильным способом, получил правильный ответ и потом пол-урока защищал свой метод.
— Мы тут с ребятами встречаемся в субботу. Я хотел позвать. Вы бы пришли?
Я пообещала подумать. Он сказал, что пришлёт подробности, и вдруг спросил, нельзя ли записать номер без отчества — в телефоне у него все школьные учителя по-прежнему жили так, будто ему требовалось поднять руку, прежде чем позвонить.
— Записывай как удобно.
— Ирина Коваленко. Всё правильно?
Я кивнула.
Он ушёл, оставив булочки на общем столе. Я не ощутила торжества. Просто на какой-то миг стало удивительно ясно: человек произнёс мою фамилию и вспомнил не Андрея. Он вспомнил себя в школьном классе и меня возле доски. Мужа моего он, возможно, никогда и не видел.
Первый урок вышел неудачным. Я перепутала числа в условии, потом слишком резко ответила девочке, которая это заметила. Пришлось остановиться, извиниться и решить задачу заново. После звонка девочка задержалась спросить про домашнюю работу. Она разговаривала со мной совершенно обычно, не подозревая, что я сейчас особенно стараюсь не распорядиться чужим неудобством так, как вчера распорядились моим.
Днём позвонила Юля.
— Мам, папа сказал, вы поссорились.
— Папа попросил меня сменить фамилию. Я отказалась.
На другом конце стало тихо.
— Он мне сказал: вы не смогли спокойно обсудить.
— Обсудить мы смогли. Согласиться я не смогла.
— Он Ольгу приплёл?
— Сказал, ей неприятно.
Юля вздохнула с такой взрослой усталостью, что мне захотелось немедленно забрать у неё эту историю. Она уже когда-то пыталась выяснять, кто из нас виноват в разводе. Мы оба отвечали уклончиво, и каждый надеялся, что другой скажет о нём что-нибудь хорошее. В результате дочь становилась всё тише.
— Не надо ему звонить, — сказала я. — И Ольге не надо. Я тебе рассказала, потому что ты спросила. Решать ничего не нужно.
— Мам, я могу хотя бы возмутиться?
Я рассмеялась впервые за сутки.
— Можешь. Только не вместо меня.
Вечером она пришла с несобранным книжным стеллажом в двух тяжёлых коробках. Заказала себе, привезли не того оттенка, решила, что у меня в комнате будет лучше. Раньше я сразу начала бы освобождать угол. Теперь мы раскрыли одну коробку, приложили боковую доску к стене и обе поняли, что лучше не будет.
— Тогда заберу, — сказала Юля без обиды. — Я заранее и не обещала тебе, просто примерить хотела.
Мы вместе запихивали доску обратно в картон. Она цеплялась, коробка расползалась по шву, скотч приклеился к Юлиному рукаву. Моя дочь ругалась, я держала края и думала, что вот это тоже наша семья. Без правильного общего обозначения для всех, кто в неё входит. С неудобной коробкой, которую можно не брать себе только потому, что её принесли.
За ужином мы говорили о её работе. Я почти спросила, не слишком ли много она на себя взваливает, и вовремя остановилась: хотела не узнать, а дать совет, которого она не просила. Вместо этого подвинула ей последний кусок запеканки. Юля отказалась, и я съела его сама.
На следующий день я написала Андрею. Коротко: фамилию оставляю, этот вопрос больше обсуждать не буду. Если он уже сообщил кому-то иное, пусть сам исправит.
Ответ пришёл вечером.
«Не думал, что для тебя это настолько принципиально».
Я долго смотрела на экран. Хотелось объяснить всё очень подробно, начиная с девятнадцатилетней девушки на фотографии. Хотелось, чтобы он не только перестал просить, но и понял, почему не следовало начинать. Потом я убрала телефон. Он мог не понять. Мне от этого не требовалось заново принимать решение.
В субботу я всё-таки пошла к бывшим ученикам. Они заняли несколько столов в небольшом кафе, шумели, переспрашивали друг друга о детях. Саша принёс старую фотографию класса. Я на ней стояла сбоку, держала папку и щурилась от солнца. Кадр был неудачный, но девочка, теперь уже взрослая женщина, сидевшая рядом со мной, сказала:
— А я вас вот такой и помню. Вы всё время папку зажимали локтем.
— Боялась потерять.
— Там что-нибудь секретное было?
— Контрольные. Очень секретное.
Они засмеялись. Потом выяснилось, что один из них искренне считал меня несправедливой: я когда-то не разрешила ему переписать работу. Я этого не помнила. Он помнил до сих пор, хотя давно мог рассказать про себя вещи куда серьёзнее школьной двойки.
Мне стало неловко. Я начала объяснять, как трудно было удержать порядок, и сама услышала, что защищаюсь от мальчика, которого передо мной уже нет.
— Возможно, я тогда зря упёрлась, — сказала я. — Не помню той работы. Но что ты помнишь — верю.
Он пожал плечами, а позже сам принёс мне стул поудобнее. Мы не восстановили за вечер полную справедливость прошлого и не превратили меня в идеальную учительницу. Я вышла из кафе довольная и немного уставшая. В сумке лежало несколько конфет, которые мне завернули с собой, и фотография, которую Саша разрешил забрать.
У дома позвонила Ольга.
Мы обменивались номерами на Юлином дне рождения ещё до их свадьбы. Тогда нужно было согласовать, кто привезёт торт. Я сохранила её как «Ольга Андрей», потому что фамилии не знала. Теперь от этого названия стало неуютно.
— Ирина, извините за такой звонок. Андрей сказал, у вас был разговор. И что он от моего имени просил.
— Был.
— Я не просила вас ничего менять.
Я остановилась у подъезда. Рабочий в оранжевом жилете подметал дорожку, мне пришлось отойти, чтобы не стоять у него под метлой.
— Он сам придумал?
— Мы разговаривали про фамилию. Я сказала, что непривычно. У него и дочь Коваленко, и бывшая жена, теперь я. Глупо получилось, наверное. Но разговор был между нами. Я не собиралась передавать вам задание.
Мне хотелось немедленно стать выше этого неловкого признания. Ответить, что совершенно не о чем беспокоиться, у нас прекрасные отношения, ничего неприятного не произошло. Это была бы неправда. Мне было неприятно, и прекрасных отношений у нас не существовало. Мы почти не знали друг друга.
— Меня задела его просьба, — сказала я. — Я фамилию оставлю.
— Понимаю.
Мы ещё немного помолчали. Ольга спросила, не следует ли ей самой ему объяснить. Я сказала, что свой ответ уже дала, а дальше они пусть разговаривают, как считают нужным.
Я не позвала её на чай. Она не предложила встретиться. Мы попрощались вежливо, и этого оказалось достаточно. Поднявшись домой, я исправила запись в телефоне: «Ольга Коваленко».
Вера пришла в воскресенье. На этот раз без советов, с каталогом сапог, который взяла в магазине для себя.
— Я тебе про фамилию плохо сказала, — начала она, ещё снимая пальто. — Будто тебе самой не разобраться.
— Ты просто очень хотела, чтобы я от него освободилась.
— Хотела. Я же помню, как ты тогда плакала.
Я тоже помнила. И всё-таки за восемь лет, прошедших с развода, случилось много вечеров, когда я не плакала и даже не вспоминала Андрея. Вера видела и эти вечера. Мы вместе ездили за тканью, ругались из-за ремонта, провожали её сына в другой город, однажды всю ночь искали пропавшие очки, которые обнаружились в чехле, куда она никогда их не клала.
— Я уже живу дальше, Вер. Просто фамилия со мной.
Она кивнула и протянула каталог.
— Эти посмотри. У них голенище широкое.
Мы посмотрели. Обсудили молнии, подошвы, цену. Потом я достала две чашки. Яблоки, принесённые Андреем, давно были вымыты и лежали в миске. Одно начало портиться. Я срезала тёмный бок и тонко нарезала остальное.
В понедельник на работе секретарь окликнула меня из дверей:
— Ирина Петровна, тут ваше расписание, заберите!
На листке сверху стояла моя фамилия. Под ней — классы, кабинеты, часы. Во вторник было неудобное окно между уроками, в пятницу последним поставили шумный восьмой. Я мысленно прикинула, что успею сделать за это окно, сложила листок и убрала в папку.
Ничего нового в расписании не появилось. И всё же я была рада, что забрала именно своё.












