Виктор сказал, что ему плохо. Татьяна стала перечислять, как хорошо они живут

— Я не знаю, что со мной, — сказал Виктор. — Мне плохо.

Татьяна сняла с вешалки его куртку, посмотрела, не оторвалась ли пуговица, которую он просил пришить. Пуговица держалась. Она вчера пришила.

— Что случилось?

Седой мужчина около шестидесяти лет сидит на краю дивана в синей рубашке и уличной обуви, рядом жена в бордовом кардигане держит его тёмную куртку и тревожно смотрит на него

Он пожал плечами.

— В том-то и дело. Ничего.

Татьяна повернулась. Муж сидел на краю дивана, не снимал ботинки. Вернулся с работы минут десять назад, всё это время молчал. Она подумала, что опять не ладится что-то обычное, о чём он не хочет рассказывать сразу.

— Витя, ну посмотри, у нас всё нормально. Лена устроилась, мы работаем, дома спокойно. Что тебе ещё нужно?

Он опустил глаза.

— Не знаю.

Татьяне было пятьдесят семь, Виктору шестьдесят. Вместе прожили тридцать четыре года, в Ивано-Франковске знали каждую привычную дорогу от дома до работы. Дочери Елене был тридцать один, жила отдельно, звонила, приходила. Не каждый день был лёгким, но в целом Татьяна считала, что у них хорошая жизнь.

Виктор тоже так считал. Именно поэтому ему становилось ещё труднее объяснить, почему каждое утро нужно заставлять себя подняться, а к вечеру не остаётся сил даже на то, что раньше радовало.

Он мог прийти на работу, делать необходимое, отвечать людям. Иногда получалось почти как прежде, потом уставал так, будто весь день двигал тяжёлую мебель. Дома включал привычную музыку, через минуту выключал. Брал книгу, читал одну страницу несколько раз. Спал плохо, просыпался раньше нужного и лежал, ожидая, когда наконец можно будет встать.

Так продолжалось не первую неделю. Он говорил себе, что пройдёт. Зимой бывает тяжело, работы много, возраст. Потом изменилось время года, работы не прибавилось, а легче не стало.

Татьяна замечала перемены. Только называла их иначе. Муж не хотел идти к знакомым — устал от людей. Не выбрал фильм — всё надоело. Ничего не рассказал за ужином — опять занят своими мыслями. Пыталась расшевелить, спрашивала, что приготовить, предлагала куда-нибудь выбраться.

Когда он не оживлялся, обижалась. Стараешься для человека, а ему всё не так. Спросишь, что нужно, — не знает.

В тот вечер она повесила куртку на место, расправила воротник. Потом поняла, что опять проверяет, сделано ли всё по дому, вместо того чтобы сесть рядом. Всё-таки села, спросила ещё раз, не случилось ли чего на работе.

Виктор ответил, что нет. Она стала перебирать другие причины. Деньги? Не поссорился ли с кем-нибудь? Не болит ли что-то? Он пытался объяснить, что трудно всё сразу и ничего конкретного. Слова выходили плохо, самого раздражала их беспомощность.

— Я будто не могу захотеть, — сказал наконец.

Татьяна не поняла.

— Чего?

— Обычного. Встать, куда-то пойти. Ты спрашиваешь про выходные, а мне трудно даже решить, что завтра надеть.

Она замолчала. Потом сказала, что всем иногда хочется остаться дома. Нужно отдохнуть, выспаться. Виктор кивнул, снял ботинки, отнёс к двери. Дальше объяснять не стал.

В субботу они собирались к дочери. Лена предложила сначала прогуляться, потом пообедать у неё. Татьяна готовилась с вечера, достала сумку, выбрала кофту. Муж утром долго сидел на кухне, смотрел перед собой.

— Давай без меня сегодня, — сказал он.

Жена остановилась в дверях.

— Ты же обещал.

Виктор посмотрел на неё. Хотел поехать, точнее, хотел бы хотеть. Любил дочь, не устал от неё. Знал, что она будет рада, что можно тихо посидеть, не обязательно развлекать всех. Но собраться казалось слишком большим делом.

— Позвоню Лене сам, — ответил.

Татьяна возразила, что уже договорились. Сама услышала, как упрямо это звучит, но остановиться не смогла. Ей было страшно: вдруг он просто не хочет быть с ними? Вдруг она месяцами старается, а рядом человеку всё равно?

— Ты хоть подумай, как это выглядит, — сказала она.

Муж долго молчал. Потом поднял голову.

— Я всё время думаю, как это выглядит. Поэтому почти ничего тебе не говорю.

Она хотела ответить, что он несправедлив, она всегда спрашивает. Но вспомнила, что ответила в прихожей. Не «как давно тебе так», не «давай разберёмся», а список того, почему он не должен себя так чувствовать.

В тот день к Лене поехала одна. Не стала объявлять, что папа опять испортил выходной. Сказала, что плохо себя чувствует, сам позвонит. Дочь спросила, нужно ли что-нибудь привезти. Татьяна ответила, что пока не знает. Первый раз не стала уверять, что точно всё нормально.

Они пообедали, поговорили, немного прошлись. Татьяна поймала себя на том, что всё время ждёт звонка. Хотелось поскорее вернуться, проверить, не стало ли мужу лучше. А если стало, немного обидеться: значит, без них ему легче.

Дома Виктор сидел в комнате. Позвонил дочери, извинился, они поговорили. На столе стоял недопитый чай. Татьяна сняла пальто, подошла.

— Давай обратимся к врачу, — сказала.

Он кивнул не сразу.

— Я уже хотел. Только думал, что скажу. У меня ведь ничего не произошло.

Она села рядом.

— Скажешь, как есть.

Потом попросила прощения за свой перечень хорошей жизни. Не стала объяснять, что просто хотела поддержать. Хотела, но получилось иначе. Виктор слушал, смотрел на свои руки.

— Она у нас хорошая, — сказал он. — Я знаю. Только мне от этого ещё хуже. Будто не умею ей пользоваться.

Татьяна подвинулась ближе, не обняла сразу. Спросила, можно ли. Он кивнул, взял её за руку. Некоторое время просто сидели.

На приём Виктор записался сам. Жена предложила пойти вместе, он попросил проводить, а в кабинет зайти одному. Она согласилась. В коридоре рассматривала плакат, почти ничего не запомнила. Несколько раз доставала телефон, хотела написать дочери, потом убирала: муж ещё сам не решил, что рассказывать.

Врач расспрашивал Виктора о самочувствии, сне, привычной жизни, о том, когда начались перемены. Оценивал состояние, разбирался и с возможными физическими причинами похожих жалоб. Дальше понадобилась помощь специалиста по психическому здоровью. Это не оказалось одним анализом, в котором можно увидеть готовый ответ.

Виктор вернулся к Татьяне, рассказал, о чём договорились. Она слушала. Слово «депрессия» прозвучало уже потом, после того как Виктор побывал у психиатра. Муж назвал его без привычного самоумаления: не добавил, что всё это, наверное, от слабости.

Татьяна кивнула. Ей хотелось немедленно узнать, как сделать правильно, сколько времени нужно и когда он станет прежним. Виктор пересказывал, что обсудил с врачом, какой план помощи выбрали для него. Точных обещаний о быстром возвращении никто не давал. Жена не стала просить его придумать их вместо врача.

Лене он хотел рассказать сам. Татьяна сначала попросила не торопиться: дочь будет переживать. Муж посмотрел на неё.

— Она уже переживает. Только не знает, из-за чего.

Это было верно. Лена после несостоявшейся прогулки звонила чаще, спрашивала, не простыл ли, не устал ли на работе. Виктор отвечал коротко, дочь слышала, что он уклоняется, и начинала искать другой повод. Татьяна не знала, что та себе представляла. Как и сама недавно, могла подумать, что папа отдаляется.

Вечером Виктор поговорил с ней. Без подробного отчёта о каждом вопросе в кабинете, но честно. Рассказал, что обратился за помощью, что сейчас ему непросто и лечение потребует времени. Лена слушала, потом спросила, чем может помочь. Сама не знала, что предложить, кроме приехать.

Они договорились на выходной. Без обязательного долгого выхода из дома, без подготовки стола. Дочь принесла обед, сказала, что можно просто поесть вместе. Виктор съел немного, потом они сидели в комнате. Лена рассказала смешной случай с работы, отец улыбнулся, но ненадолго. Она тут же посмотрела на мать: правильно ли всё делает?

Татьяна не знала. Только видела, как обе ждут от него знака, что помогло. Им становилось легче от его улыбки, и они готовы были искать способ получить ещё одну. А он, наверное, тоже замечал ожидание.

После ухода дочери она спросила, не утомился ли. Виктор ответил, что немного. Добавил, что рад был увидеть. Татьяна удержалась от вопроса, почему тогда так мало разговаривал. Впервые две вещи поместились рядом: рад и устал. Одно не отменяло другое.

Первые недели шли неровно. Бывали дни, когда он собирался легче, сам предлагал зайти за хлебом. Потом снова подолгу сидел перед открытым шкафом, никак не мог выбрать обычную рубашку. Жена сердилась на себя за нетерпение, иногда всё-таки произносила: вчера же мог. Он замыкался, она замечала, извинялась.

От одного знания правильного названия Татьяна не стала мгновенно терпеливой. Работала, уставала, хотела рассказать о своём и получить живой ответ. Иногда ей казалось, что в доме теперь только одно самочувствие, а её день никого не касается. Она старалась не говорить об этом, потом резко отвечала из-за пустяка.

Однажды вечером Виктор попросил сделать тише телевизор. Татьяна убавила, потом выключила совсем.

— Я уже ничего не могу? — спросила.

Он поднял голову.

— Я попросил потише.

Она постояла с пультом. И правда, он не запрещал ей смотреть. Это она всё время пыталась угадать, насколько нужно себя убрать, чтобы ему стало хорошо. Потом обижалась, что места не осталось.

В тот вечер они поговорили и об этом. Виктор сказал, что не хочет, чтобы она перестала встречаться с подругами, выходить, заниматься своим. Он не ожидал, что Татьяна одна должна справиться со всем его состоянием. Жена призналась, что всё равно думает: если уйдёт на пару часов, вдруг именно тогда окажется нужна.

Они обсуждали обычный ближайший день, не давали вечных обещаний. Как связаться, если понадобится, что можно сделать заранее, чем каждый хочет заняться вечером. Татьяна перестала отменять всё без разговора. В один из выходных встретилась с подругой, вернулась уставшая от прогулки и впервые за долгое время без ощущения, что тайком взяла чужое хорошее настроение.

Муж был дома, занимался своими делами. Спросил, как погуляли. Она стала рассказывать, потом остановилась: не слишком ли много? Виктор попросил продолжать. Послушал немного, сказал, что теперь отдохнёт. Татьяна согласилась. Это оказался ответ, который можно было услышать без нового списка причин быть довольным.

Помощь продолжалась. Виктор встречался со специалистами, следовал выбранному с врачом плану, обсуждал изменения, не решал сам отменять назначенное, потому что один день прошёл лучше. Татьяна не расспрашивала о каждой подробности разговоров, если он не хотел делиться. О том, что касалось их обычной жизни, договаривались вдвоём.

Как-то Лена попросила отца разобрать коробку старых фотографий. Хотела сделать себе копии, а на некоторых не могла узнать людей. Он пообещал посмотреть к воскресенью. В субботу коробка всё ещё стояла нетронутой, дочь позвонила вечером.

Татьяна взяла телефон первой. Уже собиралась сказать, что они никак не найдут коробку, но муж слышал разговор.

— Дай мне, пожалуйста.

Он объяснил Лене, что пока не сделал. Не знал, когда закончит. Дочь немного помолчала, потом спросила, можно ли самой приехать и выбрать вместе.

После звонка Татьяна сказала, что хотела выручить. Виктор кивнул.

— Я понял. Только потом пришлось бы её искать. Коробку, которая передо мной.

Жена посмотрела на потёртые картонные углы. Ей казалось, что легче прикрыть несделанное случайной помехой, чем снова произнести: ему трудно. Но тогда получалось, что про это всё равно нельзя сказать дочери прямо.

В воскресенье Лена приехала. Отец посидел с ней минут двадцать, узнал двоих маминых двоюродных братьев, подписал для дочери имена на отдельном листке. Дальше разбирала сама. На одной фотографии Татьяна стояла спиной, держала маленькую Лену за поднятые руки. Дочь не сразу поняла, кто там.

— Это твоя мама, — сказал Виктор. — Ты тогда всё хотела выше прыгнуть. Она тебя поднимала.

Татьяна подошла посмотреть. Давно забыла тот день. Муж помнил, что рядом продавали горячие пирожки, и Лена потребовала сразу два. Они немного поспорили, с чем были пирожки. Потом Виктор ушёл полежать, а женщины продолжили без него. Несколько снимков Лена забрала, остальные снова сложили в коробку. До конца её в тот день так и не разобрали.

Постепенно стали замечаться небольшие перемены. Он дольше читал, иногда возвращался к музыке, не выключал на первых минутах. Однажды спросил про поездку, которую раньше всё время откладывали. Потом сказал, что пока не готов планировать. Жена не стала сразу искать билеты, чтобы закрепить удачный момент.

Прошло несколько месяцев. В один вечер они вышли за продуктами, не собираясь далеко гулять. У лужи возле дома Виктор остановился. Татьяна прошла пару шагов, обернулась. Муж смотрел, как отражается свет в воде.

Раньше он любил фотографировать такие мелочи. Не ради выставки или красивой страницы, просто замечал. Мог отстать, вернуться, выбрать место. Татьяна ворчала, что долго ждёт, потом сама просила показать, что получилось. Последнее время даже телефон для этого не доставал.

Сейчас достал. Немного постоял, сделал снимок. Показал жене. На фотографии был кривой прямоугольник окна, ветка, полоска неба.

— Видишь? — спросил он.

Татьяна посмотрела, кивнула. Ей захотелось обрадоваться слишком громко, немедленно написать Лене. Но это была его фотография, его короткий интерес к свету, а не отчёт о том, что семья наконец вылечила.

— Вижу, — ответила она. — Красиво получилось.

Он убрал телефон, они пошли дальше. В магазине Виктор устал, попросил не задерживаться. Татьяна взяла то, зачем пришли, и не стала добавлять, что ещё час назад ему было интересно. Снимок остался снимком, усталость — усталостью.

Дома они поели. Позже Татьяна спросила, как он сегодня. Виктор подумал, ответил не одним словом. Рассказал, что утром было трудно, потом немного отпустило, а к вечеру опять захотелось тишины. Жена слушала, не пыталась определить, хороший день или плохой целиком.

Потом сказала, что завтра у неё тяжёлое утро, хотелось бы вечером пораньше лечь. Он кивнул, спросил, нужно ли что-нибудь приготовить заранее. Она ответила, что всё есть. Просто хотела сказать.

Виктор взял её за руку, подержал. Через минуту отпустил, потянулся за своей книгой. Татьяна подвинула лампу, чтобы свет падал удобнее обоим, и устроилась рядом.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий