Я учила Оксану работать. Узнав её зарплату, перестала отвечать на вопросы

— Двадцать, — сказала Оксана. — Виктория так и написала, фиксированная часть. А что?

Я держала упаковку с наволочками. Прозрачная плёнка зашуршала, угол зацепился за рукав. Я никак не могла положить её ровно на полку.

— Да ничего.

Две сотрудницы магазина домашнего текстиля разговаривают у прилавка: женщина в тёмно-синей блузке держит светлый комплект в прозрачной упаковке, коллега в зелёной блузке смотрит на неё; за ними полки с бельём

У меня было шестнадцать тысяч гривен в месяц. Тот же график, те же часы, тот же магазин. Оксана вышла четыре дня назад, и я ещё показывала ей, где у нас лежат запасные пакеты.

— А у вас по-другому? — спросила она.

Я наконец справилась с упаковкой.

— Работать надо, — ответила я. — Покупательница пришла.

До этого разговора я успела объяснить Оксане больше, чем собиралась. Как не перепутать похожие комплекты, где искать размеры, как у нас записывают отложенный товар. Показала, какой ящик заедает, где храним стремянку и к кому обращаться, если нужна помощь с тяжёлой коробкой. Оксана слушала, записывала, задавала вопросы. Мне нравилось, что не делает вид, будто всё поняла с первого раза.

Теперь эти же вопросы стали раздражать.

Мне было пятьдесят пять. Шесть лет я работала в небольшом магазине домашнего текстиля в Чернигове. Хозяйку звали Виктория, ей было сорок шесть. За эти годы мы пережили тихие недели и наплывы покупателей, меняли выкладку, принимали новые поставки. Я знала постоянных покупательниц по лицам, помнила, кто просит позвонить, когда привезут определённую ткань. Не называла магазин своим, но иногда думала о нём именно так.

Оксане было сорок два. Она уже работала с покупателями, только товар был другой. У нас ей предстояло многое освоить. Виктория попросила меня помочь в первые смены. Я согласилась без особых разговоров: всё равно рядом, зачем человеку мучиться из-за того, что можно объяснить за минуту.

На второй день женщина долго искала определённый оттенок, всё повторяла: не такой, у меня дома другой. Я уже показала несколько вариантов, она качала головой. Оксана спросила, с чем собирается сочетать, не хочет ли показать фотографию. Женщина достала телефон, они стали смотреть вместе. Оказалось, она искала не точь-в-точь, а чтобы не спорило с цветом покрывала.

Пока они выбирали, я убирала отклонённые варианты. Поймала себя на том, что специально не подсказываю, хочу посмотреть, как Оксана сама справится. Тогда это было без злости. Она терпеливо уточняла, женщина перестала торопиться, наконец выбрала. После покупки я сказала, что хорошо получилось. Оксана обрадовалась, призналась, что пока боится перепутать размеры, зато с цветами ей интересно.

Теперь я вспоминала только страх перепутать. Про то, что она умеет, почти не думала. Сумма в двадцать тысяч словно сделала все её удачные ответы менее настоящими.

Про зарплату мы заговорили случайно. Оксана уточняла, правильно ли поняла, где фиксированная сумма, а где возможная доплата. Назвала свои условия, потом спросила мои. Ничего не подглядывала, чужих документов не открывала. Просто сказала, на что согласилась, приходя работать.

Я сразу стала искать разницу. Может, у неё больше смен? Нет. Другие обязанности? Тоже нет. Может, обещали меньше, а она перепутала? Оксана посмотрела своё сообщение от хозяйки, подтвердила сумму. Показать мне переписку не предлагала, я не просила. Её объяснения хватило.

До вечера я разговаривала только с покупателями. Когда Оксана спросила, можно ли отложить комплект до завтра, сказала:

— Посмотри, как записывали раньше.

— Я смотрела. Не поняла, где отмечать срок.

— Там всё видно.

Она вернулась к тетради, долго перелистывала. Я знала, что нужная запись на другой странице. Видела, как она ищет, и молчала.

Дома я снова пересчитала: четыре тысячи разницы. Не между мной и человеком, который отвечает за поставки или работает больше. Между мной и женщиной, которой я показываю наши записи. И от этого хотелось то плакать, то немедленно уйти.

Я вспомнила, как в прошлом месяце задержалась помочь принять товар. Виктория тогда поблагодарила, сказала, что на меня всегда можно положиться. Мне было приятно. Настолько приятно, что я даже не спросила про пересмотр условий, хотя собиралась ещё с весны. Подумала: сама видит. Если сейчас неудобно, позже вернётся к этому разговору.

Никакого разговора, к которому можно было вернуться, мы не начинали.

На следующий день Оксана встретила меня осторожным приветствием. Я кивнула, стала готовить магазин к открытию. Раньше показывала, что делаю, теперь просто делала. Она стояла рядом и пыталась понять, надо ли помогать или лучше не мешать.

Виктория заехала днём. Спросила, как осваивается новая сотрудница. Я ответила, что понемногу. Хозяйка попросила ещё показать ей порядок приёмки, сказала, что будет на связи. Я кивнула. Все слова про зарплату, приготовленные за ночь, остались при мне.

После её ухода Оксана подошла к полке с похожими наборами.

— Лена, вот этот отличается только размером?

Я посмотрела. Нет, не только. Внутри была другая комплектация, мы недавно перенесли товар, и с первого взгляда действительно можно было перепутать.

— На упаковке написано.

Она прочитала, повернула пакет. Я ушла к другому стеллажу.

Через час покупательница вернулась. Не с криком, но сердитая: ей нужен был другой набор, дома она успела открыть упаковку и только тогда заметила. Оксана растерялась, пыталась понять, где ошиблась. Я подошла, помогла разобраться, связалась с Викторией. По конкретной ситуации договорились заменить товар. Покупательница ушла, забрав нужное, а мы остались у прилавка.

— Почему вы мне не сказали? — спросила Оксана.

Я знала, что она имеет в виду. Не то, что я должна стоять у неё над плечом весь день. Она спросила именно про этот набор, я услышала и знала ответ.

— Ты сама должна смотреть.

— Должна. Я ошиблась. Только я же спросила, правильно ли поняла.

Голос у неё дрожал. Не хотелось, чтобы она плакала. Ещё меньше хотелось признать, что я уже второй день жду, когда она ошибётся и всем станет видно: двадцать тысяч ей платить рано.

Оксана выпрямилась, отнесла возвращённую упаковку в отведённое место.

— Если вы не хотите меня учить, скажите Виктории. Я буду у неё спрашивать.

Я ничего не ответила. Внутри продолжало кипеть, но теперь злость уже мешалась со стыдом. Оксана получила не мои деньги. Не она назначала мне ставку, не она говорила, что на меня можно положиться. А спрашивать я боялась у хозяйки и вместо этого молчала перед человеком, который от меня зависел в простых рабочих вещах.

В обед я позвонила Виктории. Сказала, что хочу поговорить об оплате и обучении, попросила время без покупателей. Она предложила приехать завтра перед открытием.

Потом спросила, разобрались ли мы с возвращённым набором. Я сказала, что разобрались. Хозяйка уточнила, почему Оксана решила, что комплектация одинаковая. Можно было ответить: невнимательно прочитала. Это было бы правдой, только не всей.

— Она у меня спросила, — сказала я. — Я могла объяснить и не стала.

В трубке стало тихо.

— Почему?

Я объяснила про разговор о ставках и свою злость. Пожаловалась, как трудно одновременно обслуживать и учить, но сразу поправилась: именно в ту минуту могла ответить. Не захотела.

Виктория сказала, что ей это очень не нравится. Злиться можно, но покупатель и новая сотрудница не должны разбираться с тем, что мне не удалось сказать хозяйке. Я слушала, сжимала телефон. Хотелось напомнить, что она сама сделала разные условия. Не напомнила. Ответила, что понимаю, и сказала: завтра всё равно хочу обсудить оплату.

— Обсудим, — произнесла Виктория. — И это тоже.

Ночь снова вышла беспокойной. Я представляла, как хозяйка скажет: не нравится — уходите. Думала, чем ответить. В какой-то момент даже стала искать, какие магазины сейчас набирают людей. Не отправляла ничего сгоряча, но посмотрела и поняла, что не обязана делать вид, будто у меня вовсе нет выбора. И что выбор всё равно потребует времени и сил, а не одной красивой фразы.

Потом выписала, что делаю постоянно. Не для длинного списка заслуг с каждой спасённой коробкой, а чтобы самой не потеряться в разговоре. Отдельно отметила помощь с обучением: что уже показала, что ещё осталось, сколько рабочего времени на это уходит. Мне важно было договориться об этом прямо, не опять согласиться на всё ради похвалы.

Утром Виктория приехала с кофе для себя, предложила купить и мне. Я отказалась. Она сняла куртку, поставила сумку, посмотрела на меня.

— С чего начнём?

— Я узнала условия Оксаны. У меня за такую же работу меньше. Хочу обсудить свою ставку.

Виктория помолчала.

— Оксана на меньшее не шла. Мне нужен был человек.

— Я понимаю. Я тоже здесь работаю.

— Вы раньше не говорили, что вас не устраивает.

Я почувствовала, как хочется начать оправдываться: говорила же, почти говорила, намекала. Но намёк про подорожавшие продукты действительно не был разговором о моей оплате.

— Теперь говорю. Хочу двадцать за тот же график. И понять, как мы организуем обучение, чтобы я не пыталась делать всё одновременно.

Она спросила, собираюсь ли я уходить. Я ответила, что пока хочу обсудить условия здесь. Если не договоримся, буду решать дальше. Не сказала, что у меня уже есть предложение: его не было.

Мы разговаривали дольше, чем я рассчитывала. Виктория открывала записи, уточняла, что именно я беру на себя в смене, возвращалась к расходам магазина. Я слушала, но не стала сама уменьшать сумму до того, что, как мне казалось, ей удобнее услышать. Не просила забрать разницу у Оксаны. Новая сотрудница тут была ни при чём.

Хозяйка попросила несколько дней. Я согласилась, назвала день, когда хотела бы услышать ответ. Мы отдельно договорились, что она сама покажет Оксане часть работы по приёмке, а для остального выделим время, когда я действительно могу объяснять. Не между тремя покупателями и попыткой закончить свои дела.

После разговора легче сразу не стало. Оксана пришла к открытию, я увидела, как она посмотрела на нас обеих, и поняла: наверное, думает, что я жаловалась.

Я вышла ненадолго в подсобку, выпила воды. Думала, как легко снова начать сердиться: Оксана ничего особенного не сделала, просто назвала сумму и получила её, а я теперь объяснялась за всё сразу. Но возвращённый комплект никуда не исчезал от того, что моя обида на оплату была понятной. И оплату не надо было оставлять прежней только потому, что я повела себя плохо. Мне предстояло исправлять своё и отдельно ждать ответа Виктории. Удобного разговора, после которого только тебя жалеют, не получилось.

Дождалась тихого времени.

— Оксан, я про свою зарплату говорила. И про обучение. Не про то, чтобы тебе меньше платили.

Она кивнула, но руки с прилавка не убрала, словно ещё ждала продолжения.

— Я на тебя злилась, — сказала я. — Это было несправедливо. Ты спрашивала, я знала и не ответила. Извини.

Оксана посмотрела на полку, где лежали наборы.

— Я теперь боюсь лишний раз спросить.

— Спрашивай. Если не могу сейчас, скажу, когда смогу. Не буду отправлять искать то, чего ты ещё не знаешь.

Она не улыбнулась, не сказала, что всё уже забыла. Мне пришлось выдержать, что извинение не вернёт вчерашнее утро обратно.

На следующий день она уточнила по отложенному товару. Я открыла тетрадь, показала нужную страницу и объяснила, как у нас отмечают срок. Дождалась, пока сама сделает запись. Не взяла ручку из её руки, не сказала, что быстрее за неё. Потом вернулась к своему покупателю.

С приёмкой получилось не так гладко. Виктория сначала предложила снова показать всё мне: у неё утром появились другие дела. Я уже собралась ответить привычное «ладно», посмотрела на покупателей у двери и попросила выбрать другое время. Когда могу объяснять, а не одновременно бегать к прилавку.

Хозяйка недовольно помолчала. Потом сказала, что сама приедет после обеда, как договаривались. Я согласилась. Не почувствовала себя победительницей: было неловко, хотелось вдогонку написать, что, если совсем не получается, я всё-таки постараюсь.

Не написала. После обеда Виктория приехала и занималась с Оксаной, пока я работала в зале. Когда я освободилась, новая сотрудница позвала уточнить один наш обычный порядок. Я подошла, объяснила. Потом мы с хозяйкой вместе решили, что ещё надо показать на следующей поставке. Впервые за эти дни мы обсуждали обучение без моего молчаливого согласия на всё и без Оксаниного страха, что лишний вопрос всех разозлит.

Ответ Виктории пришёл в оговорённый день. С нового месяца она соглашалась на двадцать тысяч фиксированной части при прежнем графике. Мы ещё раз проговорили задачи, время на обучение и как будем решать, если оно мешает основной работе. Я не стала благодарить так, будто мне сделали личный подарок. Сказала, что согласна на эти условия.

Оксане рассказала коротко. Не для того, чтобы она теперь радовалась за меня или прощала охотнее. Просто не хотела, чтобы между нами продолжало висеть то, с чего всё началось.

Она ответила:

— Хорошо, что поговорили.

И спросила, где поставить коробку, чтобы не мешала. Я показала.

Сумму я проверила, когда получила оплату за следующий полный месяц. Всё было так, как договорились. К тому времени Оксана уже многое делала без вопросов, кое-что всё ещё уточняла. Я тоже иногда спрашивала у неё, куда она переложила товар. Не из подколки. Она запоминала новую выкладку быстрее меня.

Однажды женщина у прилавка долго выбирала комплект. Я уже собиралась предложить тот, который обычно покупали в таких случаях, но Оксана спросила про размер и цвет комнаты. Достала с другой полки, развернула так, чтобы было лучше видно. Покупательница подошла ближе.

Я постояла рядом, потом пошла отвечать на звонок. Из-за спины слышала, как Оксана объясняет разницу. Говорила верно. Когда разговор по телефону закончился, у прилавка всё ещё выбирали, и я стала заниматься своим делом.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий