«Ты в больнице. Дом закрыт. Маше позвонили».
Мой почерк. Сильнее обычного нажата первая буква, у последней строки не хватило места, и я дописала последнее слово на полях.
Ниже другой рукой: «Я рядом. Андрей».

Я держала этот листок и смотрела на мужа.
— Когда я это написала?
Он ответил:
— Сегодня.
Часть утра и почти весь день у меня отсутствовали. Не как забытый разговор, который можно восстановить, если напомнят начало. Просто после одной минуты сразу шла другая, между ними оказалось несколько часов, а внутри не было ничего.
Андрей сидел рядом. Его я узнавала.
Знала, что мне шестьдесят, ему шестьдесят три. Знала нашу дочь, наш дом в Черновцах, где лежит запасной комплект постельного белья. Но не знала, как попала в больницу и зачем держала эту бумагу.
***
Последнее ясное воспоминание было с рынка.
Мы выбирали яблоки. Я хотела твёрдые, чтобы взять в дорогу к сестре. Таня жила в другом городе, мы давно собирались провести вместе несколько дней.
Помню, как сказала продавцу: не насыпайте пока, я сама посмотрю.
Потом — больничная комната. Окно. Чужой пакет на стуле. Муж в куртке, которую обычно сразу снимал в помещении.
Я спросила, почему мы здесь.
Он объяснил.
Через некоторое время я снова спросила.
Об этом знаю с его слов. Не могу честно написать: помню, как повторяла. Не помню. Помню только те вопросы, после которых уже начала удерживать ответ, и удивление от того, что Андрей произносит всё так осторожно.
— Ты уже говорила с Машей, — сказал он.
— Когда?
— Недавно.
Я потянулась к телефону.
— Надо ей позвонить.
Он не отобрал телефон. Пододвинул ближе.
Позвонила. Услышала голос дочери. Она сказала, что знает, что скоро приедет. Я спросила, откуда узнала.
Маша ответила:
— Папа позвонил.
Эту часть разговора я сохранила. А предыдущего звонка, который уже состоялся, у меня не было.
Дочь говорила привычным голосом, но короткими предложениями. Я потом поняла, как сильно она старалась не заплакать.
***
Врач приходила несколько раз.
Спрашивала, осматривала, возвращалась после обследований. Мне объяснили, почему при внезапном нарушении памяти нужно было немедленно обратиться за помощью: дома нельзя угадать, что именно произошло.
Андрей не стал ждать, что я отдохну и перестану переспрашивать.
Сначала, ещё на рынке, подумал, что не расслышала. Я спросила, какой сегодня день. Он ответил. Через короткое время спросила снова.
Говорила обычно, стояла рядом, узнавала его. Только разговор как будто начинался заново.
— Я тебя не дразню, — сказала я ему тогда.
Этой фразы тоже не помню.
Он понял, что происходит что-то новое и серьёзное, вызвал медицинскую помощь. Назвал то, что заметил, следовал указаниям. Продавец отодвинул ящики, помог освободить место. Яблоки мы так и не выбрали.
Не было поездки домой за чаем, не было ожидания до утра.
Я рада, что он этого не сделал. И всё равно, слушая, чувствовала себя так, будто речь шла о другой женщине.
Мне казалось: я бы заметила, что только что задала вопрос. Хотя именно этого, как объяснили врачи, в те часы и не получалось.
***
Название я впервые удержала в памяти к вечеру.
Транзиторная глобальная амнезия.
Слова выглядели страшнее моего самочувствия. Я уже разговаривала, понимала объяснения, могла запомнить, что происходило несколько минут назад. А название словно обещало что-то огромное и окончательное.
Врач объяснила, что в моём случае обследования и течение эпизода позволили сделать такой вывод. Рассказала, что дальше отслеживать, когда обращаться за помощью, как быть с ближайшими планами. Никакого обещания, что любое новое нарушение можно будет считать тем же самым и спокойно ждать, не было.
Я спросила:
— А эти часы я вспомню?
Она ответила, что такой пробел может остаться.
Я посмотрела на Андрея.
Он не стал говорить, что обязательно всё вспомнится.
Вот тогда я и заметила записку на столике.
— Это вы мне дали?
— Ты сама писала, — сказал муж. — Мы говорили, ты записывала.
Я прочитала ещё раз.
Дом закрыт.
Маше позвонили.
Не болезнь, не время приёма врача. Первым делом я несколько раз хотела удостовериться, что дома всё в порядке и дочь знает, где мы.
— Я тебе надоела? — спросила я.
Андрей повернул голову.
— Чем?
— Вопросами.
Он помолчал.
— Мне страшно было.
Я почему-то ожидала другого ответа. Что он скажет: нет, конечно, совсем не надоела. Он сказал то, что было.
Я посмотрела на нижнюю строчку.
«Я рядом».
Это он написал, когда я захотела снова записать его ответ.
***
Маша приехала вечером.
Я уже знала, что жду её. Когда она вошла, не пришлось заново объяснять, почему она здесь. Это меня обрадовало так сильно, что я даже не сразу заметила, какие у дочери усталые глаза.
Она обняла меня, села на стул.
— У тебя всё с собой?
Я перечислила.
Маша начала доставать из пакета нужные вещи. Потом остановилась и спросила, что ещё принести.
— Ничего пока.
Она поправила мне край рукава. Я посмотрела на её руку.
Ей тридцать два. Когда болела маленькой, так же поправляла я, потом проверяла, не сползло ли одеяло. Сейчас дочь старалась делать что-нибудь руками, потому что сидеть и смотреть было трудно.
Андрей вышел ненадолго. Маша сразу спросила:
— Ты точно помнишь, что я приехала?
Я поняла её страх.
— Точно.
Через несколько минут она спросила снова. Осеклась, увидев моё лицо.
Я взяла её за руку.
Не стала шутить, что теперь её очередь забывать.
Когда Андрей вернулся, Маша встала ему навстречу.
— Пап, в следующий раз хоть два слова добавь. Ты написал «мама в больнице», я чуть телефон не выронила.
Он остановился.
— Я потом позвонил.
— Я знаю. Но эти минуты…
Она не договорила. Муж посмотрел на меня, потом на дочь.
— Я сам тогда ничего не понимал, — сказал он.
Маша опустила глаза. На этот раз не потянулась поправлять мне рукав. Я попросила их обоих перестать стоять возле кровати и наконец присесть нормально. Андрей снял куртку, положил на колени. Мы немного посидели втроём. Никто не умел провести этот вечер уверенно.
***
После выписки дома всё выглядело обидно обычным.
Сумка стояла на привычном месте, полотенца висели, на холодильнике была бумажка с продуктами. В этой квартире не осталось следа того, как мы уехали утром и не вернулись к обеду.
Андрей проверил окно. Выключил свет в прихожей, снова включил, проверяя, не оставили ли сумку у входа. Вернулся, сел возле меня.
Мы выполняли рекомендации, оставались на связи с врачами. В ближайшие дни я никуда не поехала. С Таней поговорила, объяснила, что поездку пока откладываю.
Сестра спросила, может ли приехать сама.
Я ответила:
— Давай сначала разберёмся с ближайшими днями. Потом договоримся.
Она согласилась и попросила передать Андрею привет.
Вечером Андрей рассказал мне день по порядку.
Я слушала. Иногда перебивала вопросом. Он отвечал.
Мне хотелось увидеть хоть один кусочек. Как мы выходили с рынка. Как я садилась в машину. Как называла своё имя. Я знала, что делала это, но знание не становилось воспоминанием.
***
На третий день мне показалось, что получилось.
Мы сидели в комнате. Андрей упомянул стулья возле кабинета.
Я вдруг увидела их. Светлые, с металлическими ножками. У стены, справа от двери.
— Помню, — сказала я.
Муж поднял голову.
— Что?
Я начала описывать. И на середине поняла: эту стену я видела уже вечером. Когда снова могла удерживать происходящее. Остальное достроила из его рассказов.
Он смотрел с такой надеждой, что хотелось продолжить.
Ещё несколько слов — и у нас будет маленькая победа. Мы обрадуемся, позвоним Маше. Все решат, что стало лучше именно так, как ждали.
Я замолчала.
— Нет, — сказала. — Я, кажется, придумала. Не помню я, как туда входила.
Андрей опустил взгляд на свои руки.
— Не надо мне показывать, что всё вспомнила, — сказал он.
— Я не тебе. Себе хотела.
Он кивнул.
Мы посидели молча.
Потом я спросила:
— Ты сильно испугался тогда?
Он ответил не сразу.
— Очень. Ты стоишь передо мной, разговариваешь. Говоришь, что мне нужно не забыть купить батарейки. А через минуту опять спрашиваешь, куда мы приехали. Я тебе отвечаю, ты веришь. И снова спрашиваешь.
Я смотрела на него.
Он потер ладонями лицо.
— Мне всё время казалось, что сейчас ты услышишь и удержишь. Я же правильно объясняю.
— Ты правильно объяснял.
Он кивнул, но не сразу.
***
Маша заходила часто.
Сначала каждый раз смотрела на меня так внимательно, будто могла что-то пропустить. Я сердилась от этого взгляда, потом вспоминала, как сама осматривала её после детской температуры.
Однажды дочь спросила, не нужно ли ей пока пожить у нас.
Я сказала, что мы с отцом обсудим и скажем, что действительно понадобится. Её вещи заранее переносить не стали.
На следующей встрече с врачом я задала вопросы, которые приготовила на листке. Андрей сидел рядом, добавлял то, что видел. Согласовали дальнейшие действия, разобрали мои опасения и ближайшие ограничения.
Потом я позвонила Тане. Сестра всё ещё ждала, что решу.
Мы договорились о встрече позже. Без обещания непременно наверстать каждый сорвавшийся день.
Я записала дату.
Раньше тоже записывала даты, чтобы не перепутать. Теперь поймала себя на том, что стыжусь обычной записной книжки. Будто нужно доказать, что могу без неё.
Поставила книжку обратно на полку.
***
Через некоторое время мы снова пошли на рынок.
Не специально восстанавливать потерянные часы. Нужны были продукты, и Андрей предложил пройтись вместе.
Возле знакомого прилавка я остановилась.
Продавец узнал нас, спросил, как я. Я ответила, что уже дома, что наблюдаюсь у врачей. Он обрадовался, потом смутился: не знал, нужно ли говорить ещё.
Я спросила про яблоки.
Он показал.
Андрей стоял рядом, держал пустую сумку.
Мне очень хотелось сказать, что место что-то напомнило. Что запах, прилавок, голос наконец вернули тот день.
Ничего не вернули.
Я выбрала несколько яблок, положила в сумку. Когда расплачивалась, из бумажника выпал сложенный листок.
Подняла. Развернула уже по дороге домой.
Мой почерк.
«Ты в больнице. Дом закрыт. Маше позвонили».
И ниже: «Я рядом. Андрей».
Я протянула бумагу мужу.
— Убрать? — спросил он.
— Нет. Пусть останется.
Он вернул.
Я сложила листок, убрала в бумажник. Сумку с яблоками мы донесли домой вдвоём.












