Мама прослушала моё сообщение раньше, чем я успела его удалить.
Тридцать восемь секунд. Я потом ещё долго помнила эту цифру. Столько оказалось достаточно, чтобы сказать человеку, которого любишь, что с ним невозможно.
Голосовое предназначалось дочери. Мы с Дашей часто разговаривали по дороге с работы: она рассказывала про своё, я про своё. В тот день я сначала ответила маме насчёт четверга, потом увидела сверху Дашино уведомление, отвлеклась на остановке и продолжила записывать в прежнем разговоре.

— В четверг опять с мамой ехать. Отпросись, отвези, найди кабинет, потом ещё в аптеку. Я уже свой выходной хочу когда-нибудь увидеть. Ей говоришь одно, она другое. С ней невозможно, Даш. Всё должно быть так, как ей надо.
Нажала отправить. Убрала телефон в карман. Только в автобусе достала посмотреть, ответила ли дочь, и увидела мамину фотографию над записью.
Она была в сети.
Я позвонила сразу. Мама не взяла. Написала: «Это я не тебе». И тут же поняла, насколько ужасно выглядит такое объяснение.
Через несколько минут пришёл ответ:
«Нина, в четверг не нужно. Я сама».
Я сидела у окна и смотрела, как мимо проплывает знакомый Житомир. Магазин тканей, поворот к рынку, женщина с большим жёлтым пакетом. Люди выходили, заходили, передавали за проезд. У всех продолжался обычный вечер, а у меня в кармане лежал мой собственный голос, который уже нельзя было забрать обратно.
Маме было семьдесят девять. Мне пятьдесят пять. Она жила отдельно, сама ходила в ближайший магазин, выращивала на подоконнике рассаду, могла позвонить и подробно объяснить, почему я опять купила не те яблоки. В четверг собиралась на плановый приём в незнакомое место на другом конце города. Ехать одной не хотела. Не потому, что не могла выйти из дома. Ей было тревожно искать вход, выяснять, где ждать, переспрашивать чужих людей.
Я сказала: конечно, поедем.
До этого сказала: конечно, заеду за заказом. Конечно, отвезу новые очки на поправку. Конечно, зайду после работы, посмотрю, что там с телефоном. Некоторые просьбы были необходимы, другие могли подождать. Я почти никогда не уточняла. Соглашалась, а потом злилась, что неделя снова кончилась раньше, чем я успела ею распорядиться.
Дома муж Олег открыл мне дверь и сразу спросил, что случилось. Я показала телефон. Он прочитал, вернул, не стал просить включить запись.
— Надо ехать к ней, — сказала я.
— Сейчас?
— А когда? Она же там сидит одна.
Олег посмотрел на часы. Было начало восьмого.
— Позвони ещё раз. Может, она сейчас не хочет разговаривать.
Меня разозлило это спокойствие. Хотелось, чтобы он немедленно подтвердил: всё поправимо, мама понимает, все иногда устают. Вместо этого муж спросил, не буду ли я заставлять её прямо сегодня говорить, что ничего страшного.
Я снова набрала. На этот раз мама ответила.
— Я хотела приехать.
— Не надо. Завтра поговорим.
— Мам, я не то имела в виду.
Она помолчала.
— А что?
Я открыла рот и не нашла ответа. Устала — правда. Хотела свободный день — правда. Всё должно быть так, как ей надо, — неправда, но в ту минуту мне было удобно говорить именно так. Из нескольких неудобных просьб я сделала всю маму целиком.
— Не так сказала, — ответила наконец.
— Я услышала.
Она не плакала, не напоминала, сколько ночей не спала из-за нас с братом. Сказала, что завтра будет дома после обеда, и попрощалась. Я осталась стоять у холодильника, держась за ручку, словно собиралась что-то достать.
Ужинала почти молча. Олег не успокаивал насильно. Позже спросил, могу ли я завтра заехать по дороге, или ему отвезти меня. Я сказала, что сама. Разозлилась на себя за короткость, добавила спасибо.
Ночью несколько раз хотелось написать маме длинное сообщение. В нём я всё объясняла: работа, усталость, сколько дел накопилось дома. Получалось, будто ей нужно сначала ознакомиться с перечнем моих обстоятельств и после этого перестать обижаться. Я стёрла текст, положила телефон на тумбочку.
На следующий день пришла с небольшим пакетом продуктов. Уже в подъезде поняла, что купила лишнее, хотя мама ничего не просила. Как будто творог и хорошие груши могли занять место неприятного разговора.
Она открыла в домашнем платье, с очками на шнурке. На столе лежала старая наволочка: мама распорола край, собиралась перешить. Увидев пакет, сказала, что у неё всё есть.
Я поставила его на табуретку.
— Мам, прости. Я про тебя сказала несправедливо.
Она сняла очки.
— Значит, с тобой можно, а с Дашей — невозможно?
Я села. Именно этого вопроса боялась больше всего. Легче было бы выдержать обвинение в неблагодарности, начать спорить о том, кто кому сколько помогает. А здесь требовалось ответить, почему при ней я одна дочь, а за спиной другая.
— Я злилась. Но не на всё, что наговорила.
— На меня?
— И на тебя. Когда я сказала, что не успею во вторник за заказом, ты ответила: ну ты же всё равно мимо едешь. Я не мимо ехала. Мне пришлось возвращаться.
Мама нахмурилась.
— Я думала, тебе по пути.
— Знаю. А я сказала: ладно. Не объяснила. Потом ещё несколько раз так же.
Она подцепила ногтем оставшуюся нитку на наволочке. Я смотрела на её руки и очень хотела уже услышать: ну, забыли. Но мама не собиралась торопиться ради моего облегчения.
— Ты могла сказать, — произнесла она.
— Могла. А вместо этого записала Даше, какая ты тяжёлая.
— Она давно такое слушает?
Мне стало жарко. Я действительно иногда жаловалась дочери. Не устраивала постоянных разговоров о бабушке, но и ответить «никогда» не могла.
— Иногда рассказываю, когда устану. Бывает, несправедливо. Я с ней тоже поговорю.
Мама кивнула, не глядя на меня.
Мы сидели в комнате, где я знала каждую трещинку на подоконнике. Мне вдруг вспомнилось, как в молодости хотелось, чтобы мама не рассказывала родственницам про мои неудачи в институте. Она тогда отвечала, что делится с близкими, не чужим же людям говорит. Я не стала предъявлять ей это воспоминание. Оно не делало мою вчерашнюю запись менее обидной.
— В четверг я поеду с тобой, — сказала я.
— Не надо себя заставлять.
— Я не заставляю. Мы договорились. Но я не могу всё время соглашаться, а потом злиться. Давай дальше будем смотреть, когда я могу, а когда нужно иначе.
Мама резко отложила наволочку.
— Я у тебя каждый день не сижу.
— Я знаю.
И правда знала. Больше всего боялась сейчас увлечься собственной правотой и доказать ей, что она отнимает у меня жизнь. Это было бы ещё одним способом повторить запись, только уже без телефона.
Я сказала, что люблю к ней приходить. Что не хочу превращать каждый визит в список поручений, но и делать вид, будто все поездки ничего не стоят, не получается. Иногда мне нужно поспать подольше или просто остаться дома. Не потому, что случилось что-то важнее мамы.
Она спросила, почему я раньше молчала.
— Боялась, что ты обидишься.
Мама посмотрела на меня так, что я сама невесело засмеялась.
— Хорошо получилось, да?
Она не улыбнулась. Но взяла очки, снова надела и спросила, во сколько у меня завтра заканчивается работа. Мы стали разбирать ближайшие дни. Без красивого примирения. В какой-то момент обе снова заговорили громче, потом остановились: мама решила, что я предлагаю вообще больше не обращаться, а я решила, что она не слышит ни слова.
Пришлось повторить проще. Я не отказываюсь помогать. Мне нужно, чтобы прежде, чем договориться со всеми остальными, она спросила, могу ли я. И чтобы мой отказ в конкретный вторник не становился ответом на вопрос, нужна ли она мне вообще.
В четверг мама всё-таки не захотела ехать со мной.
Сказала это, когда я уже собиралась уходить. Я сразу начала возражать, напоминать про незнакомый адрес. Она нахмурилась и ответила, что адрес прочитать умеет. Уже позвонила Виктору, он посмотрит, сможет ли. А если нет — подумает, как удобнее добраться самой. Я едва не стала звонить брату прямо при ней, как делала много раз. Мама остановила:
— Мы с ним сами договоримся.
Я убрала телефон. Это оказалось неожиданно трудно: уйти, не закончив всё до аккуратного решения. Мы обнялись у двери неловко, боком, потому что я уже держала пустой пакет. Мама не сказала, что простила. Я не спросила.
Виктор позвонил мне вечером.
— Мамина поликлиника где? Она сказала, другой адрес.
Я объяснила. Он записал, уточнил время. Работал в тот день после обеда, утром мог съездить. Оказалось, мама попросила его ещё до моего прихода, но ждала, когда он посмотрит свои дела.
Мне стало стыдно за то, как уверенно я во время разговора решила, будто она всё равно останется ждать моего вмешательства.
— А раньше ты с ней ездила? — спросил брат.
— Обычно.
— Почему не говорили?
Я хотела ответить: мог бы сам догадаться. Потом вспомнила вчерашнее «ей говоришь одно». Мы с мамой обе давно привыкли обращаться друг к другу, не выясняя, как можно ещё. Виктор не отказывал в помощи, о которой не знал. Но и сам не особенно спрашивал, пока слышал, что всё нормально.
— Давай хотя бы дальше не считать, что я всегда свободна, — сказала я.
Он согласился, потом предупредил: на следующей неделе три ранних выезда, по утрам не сможет. Мне захотелось раздражённо сказать, что у всех работа. Я удержалась. Он как раз сообщал, когда может, а когда нет. Этого я и просила.
С Дашей поговорила отдельно. Без записи маминого голоса, без подробного пересказа её обиды. Сказала, что вчера ошиблась диалогом и наговорила про бабушку несправедливого.
Дочь выдохнула:
— Я иногда не знаю, что тебе отвечать. Ты жалуешься, я предлагаю что-нибудь, а потом ты говоришь, что я бабушку не понимаю.
Я помолчала.
— Было такое.
— Я могу послушать. Только не всегда знаю, как вас помирить.
— Это не тебе нужно делать.
После разговора позвонила Олегу, попросила купить хлеб. Хотела ещё рассказать, что мы наконец всё выяснили, но не стала торопиться с таким выводом. Мама по-прежнему отвечала мне короче обычного. Виктор только один раз согласился съездить, это не означало, что дальше появится идеальное расписание. Даша впервые сказала, что ей тоже бывает тяжело слушать мои жалобы. День оказался совсем не похож на аккуратно закрытый вопрос.
В среду вечером Олег попросил помочь ему разобрать верхнюю полку. Искали документы к старой духовке, которую собирались заменить. Я держала стопку инструкций, муж перекладывал коробки и по привычке спрашивал, можно ли выбросить каждую.
На третьей коробке я вдруг сказала:
— Может, ей теперь с Витей легче.
Олег высунулся из-за открытой дверцы.
— Кому?
— Маме. Со мной вон сколько разговоров. А его попросила, и всё.
Муж слез с маленькой стремянки. У него на рукаве налипла полоска старого скотча, он долго пытался её снять.
— Нин, я не понял, — сказал наконец. — Ты хочешь, чтобы он поехал, или нет?
— Хочу.
— Тогда хорошо, что может.
Он снова полез к полке, а я осталась со своей неожиданной обидой. Я хотела свободного времени. Но мне нравилось и то, что мама сначала звонила мне, что я знала её дела лучше брата, могла сходу назвать нужный адрес. Даже рассказывая Даше, как устала, я иногда ждала, что дочь удивится: как ты всё успеваешь.
Олег протянул ещё одну коробку. Я приняла слишком резко, крышка соскочила, на пол посыпались какие-то крепления.
— Подержи, — сказала я, присела собирать.
Муж тоже присел. Мы перебирали непонятные винтики, спорили, откуда они, и так и не нашли инструкцию. Потом я вспомнила, что давно убрала её в папку с домашними бумагами. Олег вздохнул, сказал, что мог бы и сначала спросить. Я чуть не ответила: мог бы. Вместо этого принесла папку и сама потянулась к календарю. На четверг вечером у меня ничего не было намечено. Я записалась на стрижку, которую откладывала уже две недели.
В четверг я проснулась раньше будильника. Уже потянулась написать брату длинный перечень: где повернуть, что взять, кому позвонить. Остановилась на втором пункте. Отправила только адрес, который он позавчера попросил, и спросила, всё ли нашли.
Ответ пришёл не сразу: «Да. Ждём».
Потом мама прислала фотографию Виктора с двумя стаканчиками воды. Он сидел боком на стуле, смотрел куда-то за пределы кадра. Подпись была короткая: «Приехали рано».
Я улыбнулась и пошла собираться на работу. Не спросила, почему рано, не стала объяснять, как я обычно рассчитываю дорогу.
К вечеру мама позвонила сама. Рассказала про приём ровно столько, сколько хотела. Потом спросила, не собираюсь ли я в субботу зайти.
Я уже обещала Олегу съездить вместе за город, к его знакомым. Раньше сказала бы: посмотрим, — и до пятницы пыталась вместить оба дела, не разочаровав никого. Сейчас ответила, что в субботу не получится, могу в воскресенье после обеда.
Мама помолчала.
— В воскресенье я к Алле собиралась. Она звала давно.
Мы обе замолчали, как будто столкнулись на узкой дорожке. Потом мама спросила про понедельник. Я могла зайти после работы ненадолго.
— Только не покупай ничего, — сказала она. — Груши ещё лежат. Ты их столько принесла.
Я согласилась.
В понедельник пришла без пакета. Мама открыла дверь с той самой наволочкой в руках, уже перешитой. Показала, как спрятала шов, спросила, заметно ли. Я сказала, что почти нет, но с этого края чуть стягивает.
Она поднесла ткань к очкам, посмотрела, вздохнула.
— Вижу. Придётся здесь отпустить.
И протянула мне маленькие ножницы, которые я помнила ещё по нашей старой квартире. Я взяла их, села рядом. Мама придержала край, чтобы я не задела ткань. Минут десять мы разбирали один упрямый шов. Телефон так и остался у меня в сумке.












