Коробка стояла у ног третий день, и дно уже размокло от утренней сырости. Лидия поправила полотенце внутри, пересчитала котят: все пятеро. Два серых, два полосатых, один чёрный с белой грудкой. Чёрный спал, полосатые возились, серые жались друг к другу.
Рынок просыпался медленно. Нина с овощного ряда уже разложила яблоки горкой, и от них шёл тот кисловатый осенний запах, по которому октябрь отличается от всех других месяцев. Небо висело серое, плотное, и холод забирался под куртку не сразу, а постепенно, по сантиметру, от ладоней к локтям. Асфальт блестел от вчерашнего дождя, и лужи отражали прилавки, людей, куски неба.
Лидия дула на пальцы. Пальцы были красные, негнущиеся, и перчатки она забыла дома, потому что утром думала не о перчатках, а о том, что сегодня последний день, когда она может стоять здесь. Завтра дочь приедет забрать кошку, а котят дочь не возьмёт. Дочь сказала: «Мам, ну куда мне пятерых?» И была права. Но правота дочери не решала ничего, а только делала тяжелее то, что и так было тяжело.
– Возьмите котёночка, – говорила Лидия каждому, кто замедлял шаг. – Хорошенькие, ручные. Если вам не трудно…
Люди проходили мимо. Женщина с коляской улыбнулась, но покачала головой. Мужчина в спецовке даже не посмотрел. Девочка лет десяти присела, потянула руку, но мать дёрнула её за рукав и потащила дальше.
– Ну кому нужны котята в октябре? – сказала Нина с соседнего прилавка, перекладывая яблоки. – Весной ещё куда ни шло, а сейчас… Несла бы ты их обратно.
Лидия промолчала. Обратно означало то, о чём она не хотела думать.
Чёрный котёнок проснулся, поднял голову, пискнул. Лидия опустила руку в коробку и почесала его за ухом. Картон под пальцами был мягкий, влажный, и в одном углу уже начал расслаиваться.
Он остановился не так, как останавливались другие.
Не замедлил шаг, не скользнул взглядом по коробке и дальше. Остановился, будто врезался в невидимую стену, и стоял так несколько секунд, глядя вниз.
Худой, в потёртой на локтях куртке, руки в карманах. Лицо такое, какое бывает у людей, которые давно не высыпаются, но не от работы, а от чего-то другого. Светлые глаза, усталые. Щетина трёхдневная, но аккуратная, будто он её не отращивает, а просто забывает убрать.
– Сколько их? – спросил он.
– Пятеро, – Лидия выпрямилась, одёрнула куртку. – Два мальчика, три девочки. Месяц и неделя. К лотку приучены. Если вам не…
– Давайте.
Лидия моргнула.
– Что?
– Всех давайте.
Он вытащил руки из карманов и присел на корточки. Он поднял чёрного котёнка одной ладонью, посмотрел ему в глаза, легко развёл задние лапки, проверяя, потом положил обратно. Так берут не щенка в подарок ребёнку. Так берут животное люди, которые знают, куда смотреть и зачем.
Лидия стояла и не знала, что делать с руками. Пакет с кормом, который она приносила каждый день, вдруг оказался не нужен. Слова, которые она готовила для каждого прохожего, тоже стали не нужны.
– Вы… всех? – переспросила она.
Он кивнул. Поднял коробку. Она увидела, как его руки уже держат аккуратно картон, бережно, не сжимая.
– Подождите, – Лидия полезла в сумку. – Вот, тут корм, я покупала… И специальная смесь. Их ещё надо из пипетки подкармливать, по чуть-чуть. Плохо пока сами едят.
Он взял пакет. Не поблагодарил. Не улыбнулся. Просто кивнул и пошёл, и коробка в его руках покачивалась в такт шагам, и из неё торчала рыжая полосатая лапка, цеплявшаяся за край.
Нина присвистнула.
– Ну дела. Всех забрал. Чудной какой-то.
Лидия не ответила. Она смотрела ему в спину и не могла понять, почему внутри не стало легче, хотя именно этого она хотела три дня. Наверное, потому что отдать котят незнакомому человеку, который не объяснил зачем, это не совсем то же самое, что пристроить. Пристроить означает знать, куда. А она не знала. Только видела его руки, и руки были правильные, и этого должно было хватить.
Она достала из сумки блокнот и ручку. Пошла следом, хорошо, идти далеко не пришлось – незнакомец вошёл в подъезд соседнего дома. Лидия, как шпион, проследила за ним до самой квартиры. Записала адрес. На всякий случай. Или не на всякий.
Квартира встретила его тишиной.
Ботинки у двери стояли одни. Крючки на стене в прихожей были пустые: четыре штуки, блестящие, и на каждом когда-то висела куртка, шарф или зонт, а теперь они просто торчали из стены, как вопросы, на которые некому отвечать.
Аркадий поставил коробку на пол в кухне. Котята зашевелились, один пискнул.
Он снял куртку, повесил на единственный занятый крючок.
Батарея под окном была еле тёплая. Октябрь подкрадывался к ноябрю, и отопление включили недавно, и трубы ещё грели так, будто сами не верили, что пора.
Аркадий присел на корточки у коробки. Чёрный котёнок первым поднял голову и посмотрел прямо на него, зелёными, мутноватыми ещё глазами, но уже с характером. Полоска света из окна ложилась на линолеум, и в ней кружились пылинки, медленные, равнодушные ко всему.
Аркадий открыл шкаф, нашёл старое полотенце. Махровое, голубое, давно потерявшее цвет и мягкость. Постелил его на полу у батареи, переложил котят из коробки на полотенце. Они лежали кучей, и лапки переплетались, и он разбирать не стал. Пусть.
Потом достал из пакета корм, молочную смесь. Положил на стол.
Смесь нужно было подогреть до тридцати восьми градусов. Аркадий знал это, как знают собственное имя: не вспоминая, а просто зная. Развёл тёплой водой, поставил на слабый огонь, и стоял у плиты с градусником для воды, который нашёлся в ящике, и ждал.
Год назад он закрыл кабинет.
Собрал инструменты в коробку, отдал ключи, написал заявление. Тамара ушла в апреле, а к октябрю он перестал быть ветеринаром, потому что руки, которые лечили чужих животных, не смогли удержать собственную жизнь. И показалось правильным остановить всё.
Но тело помнило. Пипетка легла между указательным и средним пальцем так, как ложилась тысячи раз. Левая рука взяла котёнка, перевернула на спинку, подвела пипетку к губам. Капля молока скатилась по подбородку на полотенце, и котёнок зачмокал, и Аркадий почувствовал, как что-то в запястье расслабилось.
Он кормил их по очереди.
Чёрного первым, потому что тот был самый маленький и заглатывал жадно, торопливо, как будто боялся, что отнимут.
Серых вместе: они лежали бок о бок и не хотели разлучаться, и пока один ел, второй тыкался носом ему в шею, и Аркадий придерживал обоих одной рукой.
Полосатых по одному, они вырывались и пищали, и молоко текло мимо по подбородкам и по полотенцу, и он вытирал их уголком ткани, не раздражаясь, а привычно, как делал это годами в клинике, где хозяева смотрели с тревогой, а он говорил «всё хорошо, всё нормально», и от его голоса успокаивались не только животные, но и люди.
Наевшись, котята уснули. Все пятеро, на полотенце у батареи, друг на друге. Чёрный сверху, грудка белая, лапки свесились. Аркадий сел на пол рядом и прислонился спиной к стене. Смотрел, как они дышат. Тонкий, частый, совместный звук, похожий на шелест.
Потом встал, вымыл чашку. Высушил и поставил в шкаф. Достал другую, чистую. Налил чаю. И пока пил, котёнок, один из полосатых, проснулся, доковылял до его ноги и ткнулся носом в щиколотку. Нос был мокрый, холодный, размером с горошину.
Она пришла на четвёртый день.
Аркадий не ждал звонка в дверь, потому что звонок не работал уже полгода, и он не починил его, потому что некому было звонить. Стук. Три коротких удара костяшками. Так стучат люди, которые не уверены, что их хотят видеть.
Он открыл. Лидия стояла на пороге в том же платке, только сегодня он был повязан аккуратнее. В руках пакет, из которого шёл запах жареного теста и лука.
– Здравствуйте, – сказала она и тут же добавила: – Я ненадолго. Я только спросить. Как они? Котята.
Аркадий отступил в сторону. Не пригласил словами, просто отступил. Он почему-то даже не удивился, как она его нашла.
Лидия вошла. Котята были на кухне. Полотенце у батареи, рядом миски, каждая подписана маркером: «чёрный», «серый-1», «серый-2», «полосатый-м», «полосатая-д». Лидия посмотрела на миски, на маркерные подписи, на полотенце, и у неё сжалось горло, потому что человек, который подписывает миски на четвёртый день, не собирается их отдавать.
– Вот. Принесла, – она протянула пакет. – Пирожки. Я подумала, может…
Она не закончила, потому что не знала, как закончить. «Может, вы голодный» звучало бы неловко. «Может, вам одиноко» звучало бы правдой, но правду говорить было рано.
Аркадий взял пакет. Поставил на стол. Чёрный котёнок сидел у него на плече, вцепившись когтями в свитер, и Лидия заметила, что свитер уже в затяжках, и Аркадий их не поправлял.
– Чай будете? – спросил он. Первая длинная фраза за весь разговор.
Лидия кивнула. Села на табуретку, положила руки на колени. На кухне было теплее, чем в прихожей, и пахло молоком, кормом и чем-то ещё.
Котёнок спрыгнул с плеча Аркадия и полез к ней на колени, и она подхватила его машинально, как подхватывают то, что падает, не думая. Он был тёплый, и когти прокалывали ткань юбки, и Лидия не убрала его, а только прижала ладонь к спинке, чувствуя, как бьётся под мехом быстрое маленькое сердце.
Аркадий разлил чай.
Через неделю Аркадий заметил, что коробка больше не нужна. Котята спали кто где: двое на кресле, один на подоконнике, чёрный у него в ногах, полосатая на свитере, который он бросил на стул и забыл. Коробка стояла в углу пустая, и он расплющил её, положил у порога вместо коврика. Картон был мягкий, потёртый, и котята, проходя мимо, скребли его когтями по привычке, как скребут знакомое.
Лидия приходила через день. Приносила пирожки, или творог, или яблоки с того самого рынка, от Нины. Звонок он починил на второй неделе. Она звонила, и этот звук, резкий, дребезжащий, старомодный, был лучше любой тишины, какую Аркадий знал за последний год.
В прихожей на крючках теперь висели его куртка и её платок.
Однажды утром чёрный котёнок выбежал в коридор через приоткрытую дверь. Аркадий вышел за ним, поднял, и котёнок упёрся лапами ему в подбородок, как будто хотел посмотреть, что там, за дверью, дальше. Аркадий посмотрел тоже. Лестничная клетка, пыльное окно, свет. Он стоял так несколько секунд, придерживая дверь ногой, чтобы не захлопнулась.
Потом вернулся в квартиру. Поставил котёнка на пол, и тот побежал на кухню, где уже звенели миски, потому что остальные четверо услышали шаги и решили, что пора завтракать. Дверь Аркадий не стал запирать на замок. Скоро придёт Лидия.
