Виктор спросил, можно ли сегодня не включать телевизор. Я уже сидела с пультом, ждала начало передачи, и сначала решила, что у него болит голова.
— Давление?
— Нет. Просто не хочется шума.

Я отложила пульт. Муж сел в кресло, провёл ладонью по подлокотнику. Потом сказал, что из журнала пришёл ответ: его рассказ не взяли.
— Ну и что? — спросила я. — Ты же для себя пишешь.
Мне показалось, я сказала самое правильное. Не нужно зависеть от чужого мнения, ждать похвалы, портить себе вечер из-за незнакомых людей. Можно сесть за стол, писать сколько хочется, и никто не запретит.
Виктор посмотрел на меня и кивнул.
— Да. Для себя.
Больше мы в тот вечер об этом не говорили. Телевизор я всё-таки не включила. Сидела, листала старый журнал, думала, чем ещё его развеселить. Муж ушёл в спальню и лёг раньше обычного.
Ему шестьдесят два, мне пятьдесят девять. За тридцать шесть лет я привыкла, что Витя умеет обращаться с вещами, которые перестают работать. Он не мастер на все руки, как любят говорить на юбилеях. Кое-что делает отлично, за другое сразу просит не браться. Много лет ремонтирует бытовую технику, терпеливо объясняет людям одно и то же, возвращается домой с запахом металла на пальцах.
Я могла рассказать, как он злится на неподходящую деталь, как радуется удачному ремонту. Знала, что после тяжёлого дня ему нужно сначала поесть, а уже потом говорить про домашние дела.
С рассказами получилось иначе. Они не лежали на столе рядом с инструментами. Их нельзя было взять, покрутить в руках и понять, где он потрудился.
Писал он давно, но всерьёз взялся года два назад. Прежде это были заметки в блокноте, смешные случаи, несколько страниц, которые начинались бодро и никуда не приходили. Потом стал читать иначе. Мог вернуться к началу книги, посмотреть, как автор вводит нового человека. Иногда говорил мне: «Слушай, как здесь сделано».
Я слушала. Если кусок был длинным, начинала думать о другом и в конце говорила, что хорошо. Виктор, наверное, замечал.
Однажды попросил прочесть собственный рассказ. Я забрала страницы на кухню, положила возле сахарницы. То убирала стол, то отвечала сыну, потом пробежала глазами и сказала:
— Интересно. Ты молодец.
— А что именно интересно?
Я вспомнила мужчину, который куда-то ехал. Как его звали, уже забыла. Сказала, что всё жизненно, и быстро спросила, не хочет ли он чаю.
Виктор забрал страницы. Не обиделся вслух, не потребовал немедленного внимания. Просто больше именно этот рассказ мне не давал.
Отправить другой в журнал он решился недавно. Сначала долго выбирал, что послать. Потом ещё переписывал, распечатывал, вычёркивал. Я видела на столе одну и ту же первую страницу и однажды спросила, не проще ли уже закончить и заняться следующим.
— Я и заканчиваю, — ответил он.
Мне показалось, тянет время. Теперь я вспоминала, как он снимал очки, растирал переносицу и снова возвращался к началу. Не похоже было на человека, который просто развлекался до ужина.
Ответ пришёл вечером в среду. Вежливый, короткий. Поблагодарили за присланный текст, сообщили, что публиковать его не будут. Никакого объяснения, по которому можно было понять, что исправить, в письме не было.
Виктор показал мне его на следующий день, когда я сама спросила. Сначала я принялась рассуждать, что там наверняка свои люди, знакомые авторы и вообще мало кому дают дорогу.
— Лен, мы этого не знаем, — сказал он.
Я замолчала. Хотела быть на его стороне, а получилось, будто для утешения нужно немедленно найти чужую нечестность.
— Я просто не хочу, чтобы ты расстраивался.
— Я уже расстроился.
Он сказал это спокойно. Не укорил, не повысил голос. А я почувствовала, как раздражаюсь: да сколько можно держаться за один отказ, когда вокруг столько настоящих забот.
И почти сразу вспомнила, как год назад меня не выбрали для работы, которую очень хотела получить. Не новая жизнь, не огромные деньги. Просто подходящее место, другие обязанности, приятная дорога. Я сама подавала документы, сама рассказывала на собеседовании, что умею. А потом несколько дней не могла пройти мимо того здания, не подумав: вот сейчас я могла бы туда идти.
Виктор тогда не говорил, что нынешняя работа у меня тоже есть. Хотя она была. Приготовил ужин, спросил, хочу ли поговорить. Я говорила долго, повторяла одни и те же вещи, он слушал.
Это воспоминание оказалось неудобным. Пришлось оставить рассуждения про настоящие заботы при себе.
В тот четверг я придумала ещё один способ его подбодрить. После ужина предложила почитать рассказ приятелям. У Виктора были знакомые, с которыми они время от времени встречались, обсуждали работу, рыбалку, чьи-то новые инструменты. Почему бы не дать им? Хорошие же люди.
Муж попросил не надо.
— Ты им не доверяешь?
— Доверяю. Просто мы о другом говорим. Им это может быть неинтересно.
— А откуда ты знаешь?
— Не знаю. Но не хочу ставить их в неловкое положение. Чтобы сидели и придумывали, как похвалить.
Я почувствовала, что это относится и ко мне, хотя он не посмотрел в мою сторону. Стала складывать салфетки, которые и так лежали ровно. Хотела возразить, что близкие хотя бы могут поддержать, но после моего собственного невнимательного чтения слова звучали неубедительно.
Виктор достал с полки сборник рассказов. Открыл страницу, где торчала полоска бумаги.
— Вот это я перечитал на прошлой неделе. Два раза. И всё не могу понять, как он успел столько рассказать на нескольких страницах.
Я спросила, кто автор. Муж назвал. Имя мне ничего не сказало, и я зачем-то стала объяснять, что в последнее время вообще мало читаю. Виктор ответил, что не экзаменует меня. Просто хотел показать.
Потом я всё-таки спросила, зачем ему журнал, если можно дать текст людям через знакомых. Он подумал, закрыл книгу, оставив бумажку внутри.
— Хотелось попробовать там, где меня не знают. Чтобы читали не потому, что я Витя, который хорошо починил холодильник. Не только поэтому.
Он любил свою работу. Я это знала. После удачного ремонта мог весь вечер быть в хорошем настроении, охотно рассказывал, что получилось найти. Сейчас тоже не отказывался от той части жизни. Просто я предлагала ему снова оказаться среди людей, которые давно знали, за что его можно ценить. А он хотел вынести к незнакомым что-то другое.
Мне стало понятнее, почему отказ оказался важным. И всё равно очень хотелось немедленно сделать так, чтобы он перестал болеть. Налила чай, поставила на стол печенье, спросила, пойдём ли в воскресенье к Андрею.
Виктор согласился обсудить с сыном, свободен ли тот. Мы поговорили о подарке для его кухни, потом убрали со стола. Вечер прошёл вполне обычно. Только когда муж пошёл спать, я увидела оставленную на диване книгу с бумажной полоской и поняла, что даже не попросила дать мне те несколько страниц.
В пятницу он не сел писать. После ужина стал разбирать ящик с крепежом. Нашёл винты, которые давно искал, обрадовался, показал мне. Я сначала тоже обрадовалась: вот, отвлёкся, всё проходит.
Потом заметила стопку страниц на шкафу. Обычно лежала возле компьютера. Наверх её убирали, если надолго освобождали стол.
— Ты больше этот рассказ не будешь трогать? — спросила я.
— Пока не хочу.
Я чуть не сказала: «И правильно». Вместо этого села рядом.
— Вить, а ты надеялся, что возьмут?
Он посмотрел с удивлением.
— Конечно.
Так просто. Конечно, надеялся. Отправил не для упражнения с электронной почтой, не чтобы поставить галочку. Хотел, чтобы его рассказ напечатали и кто-то незнакомый прочёл.
— Я почему-то думала, тебе достаточно самого процесса.
— Мне нравится писать. Но и хочется, чтобы меня читали. Одно другому не мешает.
Я кивнула. Неловко было слышать объяснение того, что сама понимала в любой другой работе. Можно любить готовить и хотеть, чтобы ужин кому-нибудь понравился. Можно хорошо делать своё дело и всё равно радоваться, когда заметят.
— Я тебя вчера не поддержала, — сказала я.
Виктор положил отвёртку.
— Ты пыталась. Только получилось, будто я зря вообще на что-то замахнулся.
Вот это слово я и не хотела слышать. Замахнулся. Вроде ему шестьдесят два, и я заранее решила, какой величины радости достаточно человеку с нашей обычной жизнью. Написал, распечатал, жена сказала «молодец». Что ещё нужно?
— Я не думаю, что тебе нельзя, — ответила я. — Я просто ничего в этом не понимаю.
— Я тоже многого не понимаю. Потому и пробую.
Он помолчал, потом спросил, прочла ли я до конца тот первый рассказ, который давал мне зимой.
Я начала отвечать и остановилась.
— Прочла. Только невнимательно. Уже не помню толком.
Виктор кивнул. Неприятно, но хотя бы не пришлось слушать, что я всё поняла и просто не умею объяснить.
— Дашь этот? — спросила я.
— Зачем?
Я могла сказать, что интересно, и снова получить тот же вопрос. Поэтому ответила честно:
— Хочу узнать, что ты столько времени делал. Если ты не против.
Он достал страницы со шкафа. Предупредил, что не ждёт похвалы. Я попросила только не стоять рядом, пока буду читать: тогда я начну смотреть на него вместо текста.
В субботу утром села у окна. Убрала телефон. Сначала было трудно не оценивать каждую фразу по одному признаку: написал мой муж. Хотелось заметить знакомое словечко, угадать, с кого взят герой, спросить, не про нашего ли соседа этот человек.
Постепенно забыла об этом. В рассказе пожилой мужчина накануне отказался от своего места на рынке. Ездил туда много лет, продавал выращенное дома, знал, где утром будет тень. В тот день его место заняла молодая женщина, и он никак не мог решить, зачем вообще пришёл, если сам сказал, что больше не приедет.
Я дважды вернулась к сцене возле старого складного стула. Не всё поняла. В одном месте мужчина говорил так длинно, что я потеряла, кому он отвечает. Пометила карандашом на отдельном листке, не на мужниных страницах.
Виктор заглянул спросить про обед. Я подняла голову:
— Подожди. Он же ей сначала место уступил, а потом сердится?
— Да.
— Я вот здесь не поняла, что он от неё хочет. Чтобы благодарила? Или чтобы вообще ушла?
Муж вошёл в комнату. Сел, попросил показать, где именно. Я показала. Он перечитал, потом сказал, что, кажется, не то написал, что хотел.
Первый раз за всё время мы обсуждали не его право быть автором, а человека, которого он придумал.
Я спросила, видел ли он где-нибудь такой стул: с деревянной спинкой, которую герой подкрасил совсем другой краской. Виктор сказал, что придумал. Я почему-то удивилась. Знала, что он сочиняет, а всё равно искала знакомых людей, настоящие происшествия, чью-нибудь подлинную вещь. Теперь пришлось чуть отодвинуть эту привычку. Стул мог никогда не существовать, но мне было понятно, как герой неловко берёт его с собой, стараясь не задеть новый прилавок.
Мне понравилось не всё. Я сказала об этом осторожно, ожидая, что он расстроится. Он действительно немного расстроился, потом спросил подробнее. С одной моей мыслью согласился, с другой нет. Я хотела настоять, ведь сама бы так не поступила. Потом вспомнила, что это не я, а его герой.
Разговор закончился не словами, что журнал ошибся. Мы не знали, почему текст не взяли. Я не могла оценить, подходит ли он для публикации. Зато могла сказать, что запомнила и где потеряла нить.
Вечером позвонил сын Андрей. Спросил, чем занимаемся. Я чуть не сообщила про отказ, как обычно рассказывала семейные новости, но посмотрела на Виктора. Он покачал головой.
Я сказала, что провели день дома. А потом спросила, как прошла его неделя. Наш разговор с мужем не обязательно должен был тут же стать общей семейной темой, пусть даже из желания получить поддержку.
Через несколько дней Виктор вернулся к рассказу. Не ко всем моим замечаниям прислушался. Иногда я слышала, как он стирает, печатает снова, потом встаёт и уходит на кухню. Однажды раздражённо сказал, что ничего не выходит. Я спросила, хочет ли он, чтобы я послушала, или лучше пока не мешать.
Он выбрал второе. Я закрыла дверь неплотно, как он просил, и ушла к своим делам. Вечером он сам рассказал, что нашёл другой конец. Я не бросилась немедленно читать: устала. Договорились на воскресенье.
Это оказалось гораздо честнее моего прежнего «всё хорошо». Можно было хотеть помочь, но не иметь сил именно сейчас. И можно было слушать мужа не только тогда, когда он был готов рассказать что-нибудь удобное и уже удавшееся.
Он по-прежнему работал, чинил дома ящик, забывал купить нужный хлеб. Отказ не сделал его другим человеком. Просто в нём было что-то ещё, что не умещалось в моём представлении о знакомом Вите.
Как-то я увидела, что он снова открыл письмо из журнала. Сердце сжалось: опять будет переживать. Уже хотела позвать его отвлечься, потом остановилась.
— Неприятно всё ещё? — спросила я.
— Да.
Я подошла, положила руку ему на плечо. Не сказала, что обязательно напечатают в другом месте. Не знала. Не стала снова объяснять, что писать можно и без этого. Он знал.
— Жалко, — сказала я.
Виктор накрыл мою руку своей. Мы немного постояли так, потом он закрыл письмо и повернулся ко мне.
— Я там переделал разговор. Покажу?
Я принесла очки из спальни. Он подвинул мне стул, открыл нужную страницу. Мужчина на рынке всё ещё стоял возле чужого прилавка, но теперь я лучше понимала, почему ему трудно уйти.












