Соседка просила не гладить её собаку. Я решила, что она жадничает

В первый раз я даже обиделась за собаку. Такая чёрная, гладкая, уши мягкие, глаза внимательные. Стоит рядом с хозяйкой, а та говорит:

— Пожалуйста, не трогайте её.

Я уже протянула руку. Убрала, конечно, но невольно спросила:

Вера в зелёно-синей куртке стоит у входа с чёрным лабрадором Диной в шлейке проводника и разговаривает с Татьяной в рыжем пальто.

— Она кусается?

— Нет. Она работает.

Мы были в нашем подъезде в Черновцах. Я возвращалась из магазина, новая соседка собиралась выходить. На собаке была необычная шлейка с жёсткой ручкой. Я видела такую по телевизору, но в тот момент почему-то не связала одно с другим.

— Это собака-проводник, — добавила женщина. — Её нельзя отвлекать.

Я отступила к почтовым ящикам, пропуская их. Собака спокойно прошла мимо, не потянулась к моим пакетам. Соседка поблагодарила и вышла.

А я дома сказала мужу:

— В двадцать шестую въехали. Женщина с лабрадором. Прямо не подступись.

Сергей спросил, в чём дело. Я пересказала разговор, причём тон у соседки в моём исполнении стал заметно суше.

— Может, боится, что избалуют, — предположил он.

— Да кто её собирался баловать? По голове погладить. Как будто жалко.

Мне было пятьдесят восемь, собак я любила с детства и считала, что умею с ними обращаться. Знала, кого в нашем дворе можно почесать за ухом, кто боится резких движений, кто не любит детей на самокатах. Останавливалась поболтать с хозяевами. Иногда мне казалось, что сами животные ждут этих встреч не меньше меня.

Может, поэтому короткое соседкино «не трогайте» так меня задело. Она не сделала ничего плохого. Просто остановила мою руку, а я уже мысленно записала её в неприятные люди.

Через несколько дней мы встретились у лифта. Собака стояла возле хозяйки, чуть впереди. Я сказала женщине «здравствуйте», а потом всё-таки наклонилась и заговорила привычным ласковым голосом:

— Ну что, красавица, как тебя зовут?

Чёрная голова повернулась ко мне.

— Не подзывайте её, пожалуйста, — сразу сказала соседка.

Я выпрямилась.

— Я же не трогаю.

— Её отвлекает и голос. Я Вера. Если вы ко мне, говорите со мной.

Тут открылся лифт. Я предложила придержать дверь, Вера ответила, что сейчас они сами зайдут. Я отошла, дала им место и осталась ждать следующего лифта, хотя мы вполне поместились бы вместе.

Мне было неловко. И я снова превратила неловкость в раздражение.

На улице возле лавочки сидела Людмила с пятого этажа. Спросила, познакомилась ли я с новой соседкой.

— Познакомилась, — сказала я. — Собаку даже позвать нельзя.

— Она ведь проводник.

— Знаю. Но мы же не на дороге стояли.

Людмила пожала плечами. Она собиралась в поликлинику и торопилась, разговора не получилось. Я пошла домой, раздумывая, почему новая соседка всякий раз обращается ко мне так, будто я собираюсь сделать какую-то глупость.

Потом вспомнила: именно это я только что и сделала. Мне уже объяснили, что собаку не надо отвлекать. Я решила, что наш лифт — исключение, и сама установила для неё время отдыха.

Я достала телефон, нашла информацию о собаках-проводниках. Прочитала, что даже спокойное ожидание рядом с человеком может быть частью работы. Что подзывать, кормить, гладить без разрешения не нужно. Закрыла страницу. Открыла ещё одну, словно надеялась найти там удобную оговорку для подъездов.

Не нашла.

Вечером сказала Сергею:

— Я зря на неё наговорила.

— На кого?

— На Веру. Она правильно просила. А я решила, что лучше знаю.

— Ну, теперь будешь знать.

— Я и тогда знала. Она мне сказала. Просто не понравилось.

Муж посмотрел на меня поверх очков, но спорить не стал. Он как раз пытался собрать полку по инструкции, которую до этого тоже отложил как несущественную. Мы оба это заметили и оба промолчали.

Извиниться оказалось труднее, чем пожаловаться. Я дважды видела Веру из окна, собиралась выйти навстречу и не вышла. Не хотелось, чтобы она подумала, будто я специально караулю её с собакой.

На четвёртый день мы встретились у входной двери. Я назвала себя, хотя мы уже здоровались раньше:

— Вера, это Татьяна из двадцать второй. Я хотела извиниться. Вы просили не отвлекать собаку, а я всё равно заговорила с ней. Больше не буду.

Вера поправила ремень сумки.

— Спасибо.

Я ожидала, что она добавит что-то вроде «ничего страшного» или «да я и сама резко ответила». Она не добавила. Мы постояли несколько секунд, и я поняла, что теперь можно просто уходить, не добиваясь разрешения снова считать себя хорошей.

— Хорошего дня, — сказала я.

— И вам.

После этого здороваться стало легче. Я обращалась к Вере, не наклонялась к собаке, не пыталась поймать её взгляд. Однажды спросила, нужна ли помощь с тяжёлой входной дверью, услышала «нет, спасибо» и пошла дальше. Без обиды. Почти без обиды — поначалу мне всё ещё казалось, что она могла бы принять хоть какую-нибудь мою любезность.

Через неделю Вера сама спросила, не знаю ли я, где поблизости подшивают джинсы.

— Знаю. Во дворе за аптекой. У них маленькая вывеска, если не знать, пройдёшь мимо.

Я начала объяснять повороты, запуталась между двумя похожими арками и предложила:

— Могу показать, если хотите. Я как раз в ту сторону иду.

— Спасибо, давайте. Только словами говорите, куда поворачиваем. За руку меня не берите.

— Хорошо.

Мы вышли вместе. Вера держала ручку шлейки, собака шла с ней. Я не торопила их и не пыталась руководить собакой. Когда Вера спросила, далеко ли арка, ответила, что до неё ещё метров двадцать, впереди слева. На узком месте остановилась, чтобы дать им пройти.

У ателье я сказала, что мы пришли. Вера поблагодарила, спросила, подожду ли я: хотела показать мне кофейню по соседству, где бывала ещё до переезда в наш дом.

Я согласилась. Из ателье она вышла через несколько минут, уже без пакета с джинсами. Мы дошли до кофейни, сели у окна. Собака устроилась рядом с её ногами, не мешая проходу.

— А как её зовут? — спросила я у Веры.

— Дина. Ей четыре.

Вера рассказала, что они учились работать вместе со специалистами, что после переезда продолжают осваивать знакомые ей теперь маршруты. Не читала мне лекцию, отвечала на вопросы. На третий я сама остановилась. Выходило, что я опять говорила с человеком только о собаке.

— Вам здесь нравится? — спросила я.

— В доме? Да. С улицы почти не слышно машин. Только кто-то по утрам сверлит.

— Это у нас под вами кухню делают. Уже третью неделю. Я думала, закончили.

— По-моему, они только научились начинать в девять.

Я засмеялась. Вера улыбнулась, отпила кофе и спросила, давно ли я живу в доме. Я стала рассказывать про переезд, про старый двор, в котором до ремонта росла огромная груша. Собака тихо лежала. Её присутствие больше не требовало от меня немедленно что-нибудь с ней сделать.

Когда мы выходили, я привычно подхватила свою сумку и хотела взять Веру под локоть. Уже подняла руку, но успела спросить, нужна ли ей помощь. Она ответила, что здесь не нужна, и мы спокойно вышли одна за другой.

Позже я сказала Людмиле, что зря назвала соседку неприветливой. Людмила даже не сразу вспомнила тот разговор. Ей надо было забрать результаты обследования, а я принялась убеждать её, что не должна была обсуждать человека после двух встреч.

— Тань, я поняла, — остановила она меня. — Ты лучше скажи, автобус сегодня нормально ходит?

И я рассказала про автобус. Вера не нуждалась в моей большой публичной исповеди перед подъездом. Мне самой хотелось исправить впечатление обо мне, хотя я собиралась исправлять впечатление о ней.

В субботу я встретила их на дорожке за домом. На Дине не было рабочей шлейки. Вера держала обычный поводок, собака долго обнюхивала траву возле кустов. Потом вдруг остановилась у одного места, сунула нос глубже в опавшие листья и шумно выдохнула.

— Что нашла? — спросила Вера.

Я ответила, что там просто листья, ничего съедобного не вижу. Не стала сама лезть собаке в пасть или дёргать поводок. Вера позвала Дину дальше. Та пошла, но через несколько шагов снова задержалась у куста, уже другого.

Мне почему-то было приятно видеть её такой. Не потому, что я поймала собаку на несерьёзности. Просто раньше я замечала только шлейку и спокойное ожидание. Теперь передо мной был лабрадор, которому интересны мокрая земля и чужие запахи.

— У неё бывают обычные прогулки? — спросила я и сразу услышала, как глупо прозвучало.

— Конечно. И игры, и отдых. Дома она ещё любительница растянуться поперёк коврика.

— Я почему-то представляла, что она всё время такая собранная.

— Нет. Ей это и не нужно всё время.

Вера не предложила погладить Дину, и я не попросила. Мы поговорили о погоде, потом разошлись. Дина ещё некоторое время оставалась у кустов с хозяйкой, а я поднялась домой и открыла окна: день был сухой, хотелось проветрить кухню.

В среду соседи собирались на полчаса обсудить покраску подъезда. У нас облупились стены на первом этаже, и теперь каждый принёс своё представление о красоте. Людмила хотела бежевый, Сергей — светло-серый, а я присмотрела в магазине приятный зеленоватый оттенок.

Вера пришла тоже, с Диной. Мы сели на расставленные у стены стулья, собака спокойно устроилась возле хозяйки. Когда стали передавать образцы, Вера попросила описать, что предлагают.

Я принялась рассказывать про свой зелёный. Вера выслушала и сказала, что предпочла бы более светлый: коридор и так тёмный.

— Этот светлый, — возразила я. — Просто на маленьком кусочке кажется темнее.

— Я всё-таки за бежевый. Если он действительно светлый, как Людмила говорит.

На секунду мне захотелось уступить: пусть выберут, как Вере удобнее. Потом Сергей развернул свой серый образец, Людмила стала объяснять про тёплый оттенок, и я опять включилась в спор. Мы выбирали краску, Вера участвовала наравне со всеми и не просила, чтобы мы немедленно прекратили иметь собственное мнение.

Победил в итоге светлый серый. За зелёный подняли руки только я и ещё одна соседка. Сергей торжествующе посмотрел на меня, хотя совсем недавно ему было всё равно, какие у нас стены. Вера услышала мой вздох и спросила, я ли это так огорчилась.

— Я. Придётся теперь дома что-нибудь зелёное выкрасить.

— Только мужа предупредите заранее.

Мы засмеялись. Собрание закончилось вовремя, никто не успел перейти к давнему спору о парковке. Вера поднялась, приготовилась идти с Диной. Я встала в стороне и сказала, что проход свободен. Подхватила сложенный стул и понесла домой: мы с Сергеем принесли два своих, не оставлять же их до следующего собрания.

В лифте муж спросил, что Вера сказала про его образец. Я ответила, что она голосовала за бежевый.

— Разумная женщина, — сказал он.

— За бежевый, Серёж. Не за твой.

Он махнул рукой и стал вспоминать, куда положил малярную ленту после нашего ремонта. Образцы лежали у него на коленях, поперёк сиденья стула.

Через две недели Вера пригласила меня на чай. Я сначала собралась купить в зоомагазине игрушку для Дины. Потом вспомнила, что не знаю, что ей подходит и что у неё уже есть. Решила спросить, надо ли что-нибудь принести. Вера попросила лимон. Я купила лимон.

В квартире пахло чаем и новой деревянной мебелью. На столе лежал незаконченный список покупок, у стены стояли коробки: после переезда они ещё не всё разобрали. Дина отдыхала на просторной подстилке. Подняла голову, когда я вошла, посмотрела на хозяйку, потом снова положила морду на лапы.

Мы пили чай, обсуждали нашу плату за отопление. Оказалось, Вере сорок три, она работала бухгалтером удалённо и терпеть не могла разговоров, которые начинаются со слов «а вы разве сами можете». Я призналась, что в первую встречу тоже не поняла, зачем ей собака: она уверенно повернулась к двери и смотрела в мою сторону.

— У меня есть остаточное зрение, — сказала Вера. — Только по тому, как я стою в подъезде, не определишь, что я вижу на улице.

Я кивнула, потом вспомнила, что ей не обязательно видно мой кивок.

— Понимаю. Я поторопилась с выводами.

— В тот день я просто опаздывала. И мы с Диной уже шли.

Вот и вся история о неприветливой женщине. Человек опаздывал и просил не мешать.

Через некоторое время Дина поднялась, потянулась и подошла к хозяйке. Та погладила её по плечу. Собака принесла лежавшую возле подстилки резиновую игрушку, положила у Вериных ног и посмотрела вверх.

Вера поиграла с ней недолго, затем Дина сама отошла попить. Вернулась, понюхала край моего домашнего тапочка — Вера предложила гостевые ещё в прихожей — и встала рядом.

Я посмотрела на хозяйку.

— Можно её погладить?

— Сейчас можно. Спокойно, сбоку. Если уйдёт, пусть идёт.

Я протянула ладонь без резкого движения, коснулась мягкого плеча. Дина постояла немного, потом повернулась и ушла на подстилку. Я убрала руку. Никакой особенной близости за эти несколько секунд не возникло, но и обижаться было не на что.

Вера спросила, не холодно ли мне у окна. Я ответила, что хорошо, и попросила дать телефон ателье: обещала сестре узнать насчёт замены молнии. Вера продиктовала номер, я записала. Дина уже спала.

На следующей неделе я увидела их возле магазина. Они остановились перед входом, Дина была в рабочей шлейке. Из меня чуть не вырвалось привычное «красавица». Я задержала слово, поздоровалась с Верой.

Она спросила, заменили ли сестре молнию.

— Ещё нет. Сестра передумала, купила другую куртку.

— Тогда у нас с ней одинаковый способ чинить одежду.

Я засмеялась. Потом сказала, что пойду следом, пусть не спешат. Вера с Диной прошли в магазин. Я шла за ними, смотрела на список покупок и пыталась вспомнить, зачем записала соль два раза.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий