Подруги собрались без Ольги. Решили, что ей пока не до смеха

На фотографии Тамара сидела прямо на полу. Из-под её длинной юбки торчали ботинки для боулинга, а Татьяна, согнувшись над ней, держала розовый шар обеими руками, точно собиралась отнести его в роддом.

Ольга засмеялась. Звук вышел неожиданный, громкий для пустой кухни. Она приблизила снимок, разглядела именинницу, которая показывала фотографу большой палец, и только тогда поняла: это вчера. Тамаре исполнилось шестьдесят вчера, в субботу. Ольга позвонила ей утром. Пожелала здоровья, сказала, что подарок ещё ждёт своего часа. Тамара ответила: «Спасибо, Олечка. Ты как?»

Про боулинг не сказала ничего.

Ольга в бежевом плаще с кофе сидит между Тамарой в зелёном пальто и Татьяной в синей куртке на скамейке у реки.

Ольга листнула дальше. На втором снимке были все: Тамара, Татьяна, две Тамарины коллеги, её сестра. Стол с пиццей, стаканы, маленький торт. Снимки Татьяна выложила утром, и под ними уже стояли чужие поздравления.

Ольга поставила телефон экраном вниз. Потом перевернула. Снова увеличила первый снимок — не потому, что не рассмотрела. Ей хотелось вернуться в те две секунды, когда она просто смеялась над Тамарой и ещё не знала, что её там не ждали.

Пять месяцев назад умер её муж Сергей. В пятьдесят девять лет. Ольге было пятьдесят восемь. Она до сих пор иногда думала об этом как об ошибке в чужих документах: надо куда-то прийти, показать его недавнюю фотографию, объяснить, что вот же человек, он в прошлом году сам менял межкомнатные двери.

Тамара с Татьяной тогда были рядом. Одна привозила еду, другая сидела на кухне, пока Ольга разбирала бумаги. Не суетились, не требовали собраться. Позже они звонили почти каждый день, потом реже, и Ольга даже обрадовалась: стало можно не давать ежедневный отчёт о том, как она держится.

А теперь выяснилось, что вместе с отчётами кончилось что-то ещё.

Она открыла разговор с Татьяной и написала: «Вы вчера хорошо посидели?»

Татьяна позвонила сразу.

— Ой, ты видела! Тамарка, представляешь, решила, что шар надо отпускать раньше. Села вслед за ним. Хорошо, ничего не отбила.

— Вижу.

— Мы её еле подняли. Она сама хохочет, помочь не даёт…

Татьяна осеклась.

Ольга слышала, как у подруги на кухне льётся вода. Потом кран закрылся.

— Тань, а меня почему не позвали?

— Оля… Мы подумали, тебе сейчас не до этого.

— До чего?

— Ну, там музыка, народ. Смех. Ты же понимаешь.

Ольга посмотрела на крошки под хлебницей. Вчера вечером она ела бутерброд стоя, потом мыла подоконник. Больше о субботе вспомнить было нечего.

— Я не понимаю, почему меня нельзя было спросить.

— Мы не хотели тревожить. Ты в прошлый раз отказалась. И в позапрошлый тоже. Я подумала: будем тянуть, тебе ещё неудобно станет.

Это было правдой. В июле они звали её на прогулку у Днепра, и она не пошла. В августе Тамара предлагала кино. Ольга тогда сказала: «Девочки, пока не могу, идите без меня». Она действительно не могла представить себя среди людей, которые выбирают попкорн и ругают кондиционер.

Но вчера всё могло быть иначе. Она сама этого заранее не знала.

Когда они последний раз виделись втроём, Ольга не могла вспомнить. Татьяна забегала после работы, Тамара звонила по дороге из магазина. Ольга привыкла, что разговор начинается с неё и её дел. Знала ли она, что сейчас происходит у Тамары? Та говорила о какой-то перестановке в отделе. Ольга тогда слушала вполуха: ждала звонка мастера, который должен был забрать Сергеев инструмент на оценку. Инструмент она в итоге оставила, а чем закончилась история с отделом, так и не спросила.

Они ведь знали друг друга гораздо раньше всех этих несчастий. Работали в одном управлении в Черкассах, потом разошлись по разным местам и продолжали встречаться. Спорили, кто чаще опаздывает. Возили друг другу огурцы, забывали возвращать банки. Ольга сейчас вдруг захотела услышать, что Тамару опять раздражает начальница. Очень захотела — и не сумела бы объяснить почему.

— Я же не просила больше никогда не звать.

— Да кто сказал «никогда»? Просто день рождения, все веселятся. А ты бы сидела…

— Как?

Татьяна промолчала.

— Как я бы сидела, Тань?

— Не знаю. Мне страшно было сделать тебе больно.

Ольга хотела ответить резко, но не нашла слов, которые потом не пришлось бы забирать назад.

— Мне и так больно. Я позже позвоню.

Она отключилась и пошла вытряхивать хлебницу. Крошки просыпались на пол. Ольга смахнула их ладонью со стола, разозлилась на себя за это бессмысленное движение и села на табурет, не достав совок.

Вечером позвонила Тамара.

— Я не знала, что Таня выложит фотографии.

— То есть без фотографий всё было бы хорошо?

— Да нет же. Я не это хотела сказать.

В голосе Тамары слышалось раздражение, и Ольга вдруг ощутила усталость. Ей предстояло ещё объяснить, почему она обиделась, выслушать добрые намерения и, вероятно, успокоить обеих.

— Я не сержусь, что вы веселились, — сказала она. — Я тоже сначала засмеялась. На тебя посмотрела и засмеялась.

— Да там ужас какой-то, надо удалить этот снимок.

— Не надо ничего удалять.

— Оля, ну скажи, как нам было поступить? Позвать, а ты решила бы, что мы совсем забыли?

— О чём?

— О Сергее.

Ольга закрыла глаза. Вот и имя прозвучало. Значит, можно было не кружить вокруг него, будто на кухонном полу лежало разбитое стекло.

— Я помню о нём, Тамар. Я и у дорожки помнила бы.

— Я понимаю.

— А я не знаю, как там было бы. Может, попросила бы такси через полчаса. Может, вообще отказалась бы. Но это решали бы мы с тобой, когда ты меня позвала. А теперь вы всё решили, и я только фотографии смотрю.

Тамара долго молчала. Потом сказала тихо:

— Я струсила. Мне хотелось обычного дня рождения. Чтобы хоть в этот вечер не бояться сказать лишнее. И я не придумала ничего лучше, чем тебя не звать.

Ольге стало ещё больнее — и немного легче. Это было обидное признание, зато ей не предлагали считать своё одиночество подарком.

— Ты могла хотеть обычного дня рождения, — ответила она. — Я тебе его не запрещала.

Они попрощались без привычного «обнимаю». Ольга не смогла его произнести, Тамара, видимо, тоже.

На следующий день в магазине Ольга долго выбирала хлеб. Сергей любил с тёмной корочкой, она — белый с тонким хрустящим краем. Она давно покупала себе свой, но всё равно каждый раз смотрела и на его буханки. Продавщица спросила, какой резать, и Ольга вдруг растерялась, будто от неё требовалось решить что-то гораздо важнее.

На улице она остановилась у стены. Достала платок. Мимо шли люди с пакетами, кто-то говорил по телефону о стиральном порошке.

Вот и ответ, подумала она с горечью. Сама вчера обижалась, что не позвали, а сегодня возле хлебного киоска стоять не может. Может, подруги всё правильно поняли.

Дома Ольга положила хлеб на стол и вспомнила, что в ту субботу, когда её звали к Днепру, она отказалась ещё утром. А вечером долго стояла у открытого окна и слушала музыку со двора. Ей хотелось вниз. Не на праздник, не танцевать — просто на скамейку, где сидели люди. Но она уже сказала, что не может, и почему-то сочла это обязательством на весь день.

Теперь выходило, что нельзя хотеть компании, пока не научишься не плакать у хлеба. Ольга вымыла лицо, отрезала ломоть и села есть. Впервые за утро почувствовала голод.

Во вторник Татьяна прислала: «Можно зайду? Без продуктов. Просто поговорить».

Ольга ответила, что можно после шести.

Татьяна пришла в новой куртке, которую сразу начала расстёгивать в прихожей, словно хотела скрыть покупку. Они обнялись неловко: Ольга ещё придерживала дверь, Татьяна попала рукавом ей по щеке.

— Колючая, — сказала Ольга.

— Молния. Прости.

Они сели на кухне. Татьяна отказалась от чая, потом согласилась, пока Ольга наливала себе.

— Я всё думаю о том, что сказала, — начала она. — «Ты бы сидела». Как будто заранее тебя туда посадила и смотрю.

Ольга помолчала.

— Мне тоже неприятно было это представить.

— Я не должна была за тебя придумывать. Но знаешь… Я совсем не умею. Встретимся — хочется спросить про Сергея. Потом думаю: она весь день как-то держалась, я сейчас всё испорчу. И начинаю говорить про помидоры.

— Ты и раньше про помидоры говорила.

— Так раньше ты мне отвечала, что я их заливаю.

— Ты их заливаешь.

Татьяна коротко засмеялась и сразу посмотрела на Ольгу.

— Вот так не надо, — сказала та.

— Как?

— Проверять, можно ли было засмеяться.

Подруга обхватила стакан ладонями.

— А если я всё-таки что-нибудь ляпну?

— Скажу, что мне неприятно. Или не сразу скажу. Тань, я ведь тоже не умею. Я сама не знала, что обижусь из-за ваших фотографий. Не могу тебе сейчас выдать правила.

Ольга подумала и добавила:

— Только зови. Не на всё подряд из жалости. Куда ты раньше меня звала бы. И если я откажусь, это про этот раз.

— Хорошо.

— И не надо потом весь вечер следить, весело мне или нет.

Татьяна кивнула, но Ольга видела, что всё это не стало для неё простым от одного разговора. Подруга дважды принималась что-то рассказать и замолкала. Наконец призналась: дочь получила повышение, Татьяна узнала ещё на прошлой неделе.

— Так что же ты молчала?

— У тебя тогда был тяжёлый день. А потом как-то…

— Какая должность?

Татьяна стала объяснять. Сначала осторожно, потом увлеклась и достала телефон показать новое рабочее место дочери. Ольга задавала вопросы, путалась в названиях отделов. Ей было интересно. Дочь Татьяны она знала с двенадцати лет, помнила её с огромным рюкзаком и вечно отклеенной подошвой.

Когда подруга ушла, кухня снова стала тихой. Ольга вымыла два стакана. Грусть никуда не делась, но к ней добавилось другое: удивление, что та смешная девочка с рюкзаком теперь руководит людьми. Ольга даже пожалела, что не спросила про зарплату, хотя спрашивать, конечно, не следовало.

В четверг позвонила Тамара.

— Мы с Таней в воскресенье собираемся в парк. В три. Я хотела позвать тебя.

У Ольги тут же возникло подозрение, что никакой прогулки они не собирались устраивать. Что это исправительная встреча, на которую всем велено прийти в хорошем настроении.

— Вы из-за меня?

— И из-за тебя тоже, — ответила Тамара. — Я хочу с тобой увидеться. И хочу пройтись. Мы можем купить по стаканчику кофе и пойти к воде. Ты как?

Ольга посмотрела на окно. На стекле остались разводы после субботнего мытья. Она могла бы снова заняться ими в воскресенье.

— Пойду.

— Тогда у входа, где киоск. Если что-то изменится, позвони.

В субботу вечером Ольга разложила на диване одежду. Слишком нарядная блузка, слишком мрачный свитер. Она поймала себя на том, что снова готовится к проверке, только теперь устроила её сама: подруги должны увидеть, что с ней можно гулять.

Она убрала блузку и достала обычную голубую рубашку. В ней не требовалось ничего доказывать. Утром заправила в пояс джинсов, сверху надела бежевый плащ.

Тамара уже ждала у киоска. Татьяна запаздывала на десять минут и прислала сообщение, что автобус встал на перекрёстке.

— Подарок я твой дома оставила, — сказала Ольга. — В следующий раз занесу.

— Хорошо.

Подарком была форма для запекания, которую Тамара сама выбрала за месяц до дня рождения. Ольга не стала отдавать её кому-нибудь назло, но и не хотела приходить сейчас с нарядным пакетом, будто всё у них уже улажено.

Тамара посмотрела на дорожку, затем на Ольгу.

— Прости, что не позвала тебя в субботу.

— Я ещё сержусь немного.

— Понимаю.

— Но пройтись хочу.

Они пошли навстречу автобусной остановке, чтобы перехватить Татьяну. Та появилась из-за поворота сердитая, с бумажной салфеткой на пальце: прищемила его складной ручкой зонта ещё дома, а теперь никак не могла открыть пакет с сухими печеньями.

— Зачем ты их вообще несёшь? — спросила Тамара.

— Потому что вы две знаете, где покупать кофе без еды. Потом опять пойдём искать, чем закусить.

Ольга взяла у неё пакет. Потянула края в разные стороны, и печенье посыпалось ей в раскрытую сумку. Салфетку Татьяна тут же забыла.

— Всё, там лучше, чем на дорожке. Потом достанешь.

Они засмеялись. Тамара подхватила пакет снизу, Татьяна принялась вылавливать из сумки печенье, а Ольга говорила, что там ещё и квитанции, пусть их заодно выбросит.

Потом они купили кофе и медленно пошли к воде. Ольга слушала, как Тамара ругает новую обувь. Хотела посоветовать магазин, в котором Сергей покупал свои последние ботинки, и не сумела сразу выговорить его имя.

Подруги остановились вместе с ней.

— Сейчас, — сказала Ольга.

Она посмотрела на реку. Поднесла стакан к губам, но пить не стала. Тамара стояла рядом, Татьяна смотрела на воду. Никто не предлагал немедленно вернуться домой.

Через несколько минут Ольга сама спросила, далеко ли ещё до скамейки. У неё замёрзли пальцы, хотелось сесть и наконец выпить кофе.

На скамейке Татьяна отыскала в Ольгиной сумке последнее целое печенье. Протянула ей, а себе оставила два обломка. Тамара заговорила о фильме, который не поняла, хотя смотрела до конца. Татьяна видела его тоже и немедленно с ней не согласилась.

Ольга сидела между ними, грела стаканом ладони и старалась разобраться, кто именно из героев кому приходился братом. Судя по спору, подруги и сами этого толком не выяснили.

Она достала телефон, нашла название и открыла афишу. Фильм ещё шёл в маленьком кинотеатре недалеко от её дома.

— В среду есть в шесть, — сказала она. — Я, пожалуй, посмотрю. Если пойду, потом объясните мне, что вы обе поняли.

— Я с тобой, — тут же ответила Татьяна.

— Только не рассказывай заранее.

Тамара засмеялась:

— Это ты зря попросила. Я рядом сяду, буду её толкать.

Ольга убрала телефон. В сумке осталось несколько крошек. Дома надо будет вытряхнуть, подумала она, и отломила половину печенья для Тамары.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий